Книга Знахарь 2, страница 40 – Павел Шимуро

Сорвал лист, размял. Запах ударил так, что глаза заслезились. На языке появиась кислота — обжигающая, концентрированная, держалась секунд двадцать и ушла, оставив терпкое онемение. Концентрация горечи вдвое выше, чем у ручейных экземпляров. Наро не зря ходил два часа.

— Спускайся ко мне — будешь принимать.

Горт скатился по камню, как по горке. Встал рядом, вытер руки о штаны.

Я работал аккуратно. С каждого куста три-четыре верхних листа, нижние оставлял, молодые не трогал. Срезал ножом у черенка, чтобы не рвать стебель. Горт складывал в тряпку, расправляя, чтобы не мялись.

— А зачем нижние оставляете?

— Чтобы куст выжил. Снимешь всё, и он засохнет. Оставишь низ, так за месяц отрастёт.

— Как с Мхом? На кладбище вы тоже не весь брали.

— Как с Мхом.

Горт помолчал, укладывая очередной лист.

— Наро так же делал. Я помню, он снимал верхушки, а низ не трогал. Ребята смеялись, мол, жадничает дед, а он говорил: «Жадничает тот, кто берёт всё, а умный берёт половину и приходит дважды».

Полчаса работы. Сорок шесть листьев в тряпке. Руки горчили так, что я чувствовал запах даже после того, как обтёр их о штаны.

На обратном пути Горт болтал — привычная болтовня мальчишки, который не умеет молчать дольше минуты.

— А вы откуда, лекарь? Ну, по правде.

Я не сбился с шага.

— Издалека.

— Ну это понятно. А откуда? С Каменного Узла? Или дальше?

— Дальше.

— Из столицы?

— Нет.

Он помолчал, переваривая. Перепрыгнул корень, подождал меня.

— Батька говорит, вы не похожи на местных — говорите не так. Слова длинные, будто думаете над каждым. И руки у вас не рабочие. Ну, не такие, как у него. Тонкие.

— Были другие, стали тонкие — болезнь.

— Как у деда Наро?

— Похоже.

Горт кивнул с тем серьёзным выражением, с каким дети принимают ответы, которые ответами не являются. Он знал, что я не говорю правду. Но знал также, что взрослые иногда молчат не от злости, а от усталости, и перестал спрашивать.

Шли ещё минут десять. Деревья сомкнулись, свет ушёл, знакомый зеленоватый полумрак лёг на тропу. Горт перешёл на другую тему, будто переключил рычаг.

— Тётка Гильда грит, вы ей колено вылечили. Не вылечили по правде, но полегчало, говорит. Утром встала и не охнула первый раз за год.

— Компресс и упражнения — ничего особенного.

— Ну. А она всей деревне растрепала, что новый лекарь лучше Наро. Только тихо, чтобы тётка Элис не услыхала — она ж обиженная ходит, нос кверху. Мамка говорит, Элис завидует, потому что сама лечить не умела, а хотела.

Я промолчал.

— А Корявый дед всё кашляет, — продолжал Горт. — Вчера ночью так хрипел, что Рытый через стенку стучал, мол, угомонись, людям спать надо. А Корявый в ответ ещё пуще разошёлся. Говорит, я, мол, не нарочно — рёбра трещат.

— Завтра ему отвар отнесу. Сегодня сварю.

Горт глянул через плечо.

— А поможет?

— Замедлит. Не вылечит, но дышать будет легче.

Мальчишка помолчал. Потом тише:

— Наро тоже так говорил. «Замедлю, мол, а там поглядим». Батька говорит, Наро половину деревни на этом «поглядим» вытянул.

Мы вышли к частоколу. Восточная калитка, узкий проём, кустарник. Горт юркнул первым, придержал ветку. Я протиснулся, добавив к утренней царапине вторую.

Дома разложил добычу.

Сорок шесть листьев Горького Листа — тёмно-зелёные, влажные, горький запах заполнил комнату и не уходил. Горечь лезла в ноздри, оседала на языке, пропитывала воздух, как дым.