Книга Знахарь 2, страница 38 – Павел Шимуро

— Мох можно убирать. Ещё два дня правую не нагружай.

— Два дня, — она покрутила кистью осторожно, проверяя амплитуду. — У Рытого крыша течёт. Варгану ворота перекосило, петли ржавые, одна отвалилась. У Гильды ступенька прогнила, она давеча чуть не провалилась. Два дня они, может, и подождут, а дождь не подождёт.

— Дождь подождёт, если крышу Рытому починишь через два дня, а не сегодня. А если сорвёшь жилу заново, то сама знаешь — три месяца без работы.

Она замолчала, покрутила кистью ещё раз, поморщилась и убрала руку.

— Ладно. Два дня.

Рядом на ступеньке лежало шесть колышков — ровные, гладкие, заострённые на концах. Я поднял один, повертел. Грани чистые, без заусенцев. Работа левой руки, но качество безупречное.

— Это тебе, — Кирена кивнула. — Для грядки. Вбей по краю, доску на них положишь, от земли в палец зазор — так не сгниёт.

— Спасибо.

— Не за что спасибать. Доска моя, колышки мои — если сгниёт, мне обидно будет, а не тебе.

Я убрал колышки в тряпку.

— Северный склон знаешь? Разлом, за Рытовым пнём.

Кирена прищурилась.

— А чего не знать — каменюга скальная, трещина сверху донизу. Наро туда ходил по осени, когда листья желтеют. Говорил, в камне растёт то, чего в низине нету.

— Горт туда водил?

— Горт куда хочешь отведёт. Ребятишки по лесу шастают, как белки по веткам. Только вот что, лекарь: далековато — два часа туда, два обратно. Тропа нехоженая, камни скользкие от росы по утрам. Бери палку.

— Учту.

Она вернулась к колышку. Левая рука шла уверенно, лезвие снимало стружку тонкими полосками. Я постоял ещё секунду. На языке вертелось что-то вроде «береги себя», но промолчал. Кирена не из тех, кому говорят такие вещи — она из тех, кому говорят «доска сгниёт», и этого достаточно.

Горт нашёлся у колодца. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и тёр ухо рукавом рубахи. Увидел меня, дёрнул руку вниз, будто ничего не делал.

— Мамка велела мыться?

— Откуда знаешь?

— Батька сказал, а батька от вас узнал, а вы от мамки. — Он шмыгнул носом. — Это она вам сказала, что у меня уши грязные?

— Она сказала, что у тебя рубаха чёрная.

Горт вздохнул с таким видом, будто ему предложили переплыть реку с камнем на шее.

— Ладно, помоюсь. Потом идём?

— Потом идём. На Северный склон.

Мальчишка оживился мгновенно.

— К разлому? Там скалы! Я туда лазил года два назад, Варган потом уши крутил, но я всё равно лазил, там такие выступы…

— Не лазить — собирать Горький Лист.

— А. — Он чуть поник, потом опять оживился. — А потом можно полазить?

— Нет.

— Ну чуть-чуть?

— Мойся.

Он убежал к ручью. Я вернулся в дом, собрал то, что нужно: нож, тряпку, пустой мешочек, фляжку с водой. Съел кусок лепёшки, запил. Тяжесть за грудиной никуда не делась, но не усилилась — фон. Как шум воды в трубах, который замечаешь, только когда прислушиваешься.

Восточная калитка. Узкий проём, заросший колючим кустарником, через который Горт проскользнул, как ящерица, раздвинув ветки одним движением. Я протиснулся следом, оставив клок рубахи на шипе.

— Тут Наро тропу чистил, — Горт обернулся. — Каждую осень ножом подрезал. С тех пор как помер, заросло. Я ж говорю — без рук и камень сточит.

Тропа на север отличалась от всех, по которым я ходил — суше, деревья реже, подлесок не стелился ковром, а пробивался пучками: жёсткая трава, низкие кусты, камни, покрытые сухим лишайником.