Книга Знахарь 2, страница 10 – Павел Шимуро

— Но встанет?

— Если курс пройдём до конца, то встанет.

Бран опустил взгляд на свои руки. Сжал кулаки, разжал. Потом посмотрел на меня.

— Чего тебе нужно, лекарь? За работу?

— Поговорим потом. Сейчас не время.

— Не могу так. Ты делаешь дело. Я должен знать цену.

Простая крестьянская логика. Всё имеет цену: работа, еда, помощь. Бесплатное вызывает подозрение — значит, заплатишь потом, и неизвестно чем.

— Мне нужна помощь по хозяйству. Дом Наро запущен, сад зарос. Когда Алли окрепнет и Горт освободится, пусть приходит часа на два-три в день. Воду носить, сорняки выдёргивать, по мелочи.

Бран кивнул с тем выражением, с которым мужик принимает справедливую сделку.

— Сын придёт. Завтра ж и придёт.

— Сегодня пусть спит. Оба спите, — я посмотрел на Горта, скрючившегося на полу. — Ей ничего не угрожает до вечера.

Я забрал сумку. У двери обернулся — Бран уже сидел на прежнем месте, руки на коленях, глаза на жене. Не переменил позы, только плечи опустились чуть ниже. Нагруженность ушла.

Между нами не было ни благодарности, ни дружбы. Было другое — рабочее понимание, когда двое людей делают общее дело и каждый знает своё место. Он сторожит, я лечу. Он носит факел, я копаю корни. Без лишних слов.

Я вышел на тропу.

Дом Наро встретил тишиной и запахом прогоревшего очага.

Думать не хотелось. Хотелось лечь и не шевелиться часов восемь, но тело, получив разрешение остановиться, тут же напомнило о другом — желудок свело судорогой, тупой и настойчивой. Последний раз я ел… Вчера? Позавчера? Время расплывалось, и не мог с уверенностью сказать, сколько часов прошло с последнего куска чего-то, что можно назвать едой.

Сел на табуретку и закрыл глаза.

Стук в дверь.

Не громкий, не настойчивый — три быстрых удара и пауза. Детский ритм. Я поднялся и отодвинул засов.

Горт стоял на крыльце с глиняной миской в одной руке и куском ткани, завёрнутым в узел, в другой. Волосы торчали во все стороны, а на щеке — отпечаток складки от мешковины, на которой спал.

— Батька велел отнести, — он протянул миску. — Каша и вот тут мяса кусок. Тётка Гильда варила — она на весь нижний ряд готовит, когда у кого беда.

Я забрал миску и узел. Каша густая, сероватая, из какого-то крупного зерна, не похожего ни на пшеницу, ни на ячмень. Пахла дымом и чуть-чуть сладковатым, ореховым. Мясо — тёмная полоска вяленой дичи, жёсткая, с белыми прожилками жира.

— Заходи, — отступил вглубь.

Горт замялся на пороге. Переступил с ноги на ногу, зыркнул внутрь на полки с банками, на стол, на стопку пластин в углу. Глаза у него были как у кота, впущенного в чужую комнату: любопытство пополам с настороженностью.

— Заходи, говорю. Дверь закрой.

Он вошёл. Прикрыл дверь, но засов трогать не стал — встал рядом, прижимая локти к бокам, чтобы случайно ничего не задеть.

Я сел за стол и взялся за кашу. Первая ложка пошла тяжело — желудок сжался, протестуя, но на второй уже расслабился. Зерно оказалось безвкусным, но сытным, с той плотной, крахмалистой текстурой, от которой тепло разливалось по животу. Мясо было другим — солёное, жёсткое, приходилось рвать зубами.

Горт молчал секунд тридцать, потом не выдержал.

— А чего вы там в горшке тащили? Ну, ночью. Батька-то сказал, что лекарство, но лекарство ж в склянке, а тут горшок с землёй, и палка какая-то из него…