Книга Укротитель Драконов 4, страница 72 – Ярослав Мечников

— Потому что его сын теперь не тот, кого сюда отправили, — ответил я ровно. — Сюда отправили трижды отвергнутого. Пустое место. А теперь его сын — тот, кто связывается не с одним драконом. С несколькими. Со взрослыми. С дикими. Таких за всю историю были единицы, и то — в сказаниях, которыми детей пугают. — Я смотрел на него не мигая. — Подумай, Грохот. Какую цену я представляю. И что будет с тем, кто меня убьёт.

Он стоял, огромный, тяжело дыша, и я видел, как ярость в нём бьётся о что-то холодное и расчётливое, что эти слова в нём затронули. Кулаки его сжались и разжались. Он отступил от Тилы — а ведь был уже готов, я видел, склонился над ней, занёс руку. Девушка чуть выдохнула, едва заметно осев в снег.

Грохот вернулся ко мне. Долго молчал, перекатывая что-то на скулах, потом заговорил — тише, рассудительнее, и от этой перемены меня замутило сильнее, чем от токсина.

— Хорошо, — сказал он. — Положим, всё так, как ты плетёшь. Тогда нам с тобой остаётся одно. Прилетит твой повелитель — а ты ему скажешь, что клан закона не нарушал. Что болт в ногу ты получил по своей дури, сам нарвался. Выгородишь нас. Придумаешь как — ты языкастый. — Он чуть усмехнулся. — Идёт?

Пепельник шагнул ближе и проговорил вполголоса, почти на ухо Грохоту:

— Он этого не сделает. Если всё правда — клан обречён. Брать с него слово бессмысленно.

— Заткнись, — бросил Грохот, не оборачиваясь. — Я и сам знаю, что слово этого ублюдка стоит меньше, чем плевок. Вопрос был не тот, на который ему отвечать. Я просто хотел поглядеть в его поганые глаза.

Он распрямился во весь рост, и лицо его снова окаменело — ярость ушла, обернувшись чем-то расчётливым.

— Зовите Ржавую Иглу, — сказал он. — Тащите его в Каменную Утробу.

Что-то ёкнуло во мне при этих словах — из разговоров Крючьев: пещера в глубине горы, куда уводят на ломку самых крупных и строптивых зверей. Откуда дрейки выходят пустыми.

Грохот наклонился ко мне в последний раз и сказал совсем тихо, почти ласково:

— Она тебя сломает, падаль. Точно сломает. И получаса не пройдёт, как ты потеряешь себя навсегда. Будешь послушной куклой в наших руках. Захочу — сам отца своего обманешь, и улыбаться при этом будешь. Воли в тебе не останется ни капли.

Он выпрямился и посмотрел на Пепельника. И во взгляде этом не было ни слова, но Пепельник кажется понял всё — кивнул и повернулся идти за Иглой.

Меня подняли со снега двое. Развязали цепь от кольца, но не выпрямили, а подхватили под мышки и поволокли, и ноги мои чертили в снегу две борозды, потому что правая не слушалась вовсе, а левая держала плохо. Сопротивляться не было ни сил, ни смысла. Тело висело между ними мешком, голова падала на грудь, и я смотрел, как уплывает назад утоптанный снег площади, как сменяется он сначала каменными плитами, потом грубо вырубленным полом, уходящим вниз.

Они затащили меня в проём в скале, и свет костров остался позади. Длинный низкий туннель шёл под гору. По его потолку ползли чёрные пятна копоти от факелов в редких держателях. Тяжёлый неподвижный воздух пах сыростью, старым жиром и застарелым прокисшим страхом.

Чем глубже мы спускались, тем сильнее становился холод. На смену верхнему морозу пришла могильная стужа, забирающаяся под рёбра. Где-то впереди в одну точку капала вода, разнося гулкий звук по стенам туннеля.