Книга Укротитель Драконов 1, страница 26 – Ярослав Мечников

Система подсвечивала каждого зверя, мимо которого мы проходили. Не полные сводки — обрывки, вспышки данных, которые я ловил периферийным вниманием. Апатия, стресс, стереотипия, выученная беспомощность, подавлен, сломлен, подавлен, подавлен — одно и то же, клетка за клеткой, стойло за стойлом.

Мелькнула виверна с опалёнными крыльями, свернувшаяся в клубок. Ещё один каменный дрейк — на этот раз мелкий, молодой, забившийся в угол загона. Что-то крупное, бурое и неподвижное в одной из ям, решётка сверху, темнота внизу, и оттуда — ни звука.

Только один раз, в дальнем конце ряда, молодой дрейк — мелкий, серо-синий, Грозовой — вскинул голову при нашем приближении. Зашипел, отдёрнулся к дальней стене клетки, хвост обвил лапу. Глаза живые, но злые и испуганные. Этого не сломали. Пока.

Я поймал себя на том, что замедлил шаг. Стою и смотрю на серо-синего.

— Не пялься на товар, — голос Молчаливого Псаря за спиной. Первые слова, которые он сказал за всё время. — Ногами шевели.

Я пошёл дальше.

Внутри было тихо. Как бывает тихо перед тем, как принять решение, которое уже принял, но ещё не сказал вслух.

Двадцать лет я работал с тем, что осталось от зверей после таких мест. Подбирал осколки. Склеивал то, что можно склеить. Хоронил то, что нельзя. И каждый раз, с каждым новым клиентом — израненным волком, запуганным медведем, потухшей рысью — я задавал себе один вопрос: почему я всегда прихожу после? Почему меня никогда нет там, где ломают?

Теперь я был здесь, где ломают. И шёл мимо.

Пока мимо.

Загоны остались позади, а запах нет. Он въелся в ноздри и осел на языке, тяжёлый, серный, с привкусом горячего металла. Я дышал ртом и шёл за Седым Псарём, стараясь не оглядываться.

Тропа снова пошла вниз. Не лестницей, а пологим спуском, вырубленным в склоне. Камень под ногами стал мокрым, скользким, покрытый бурым налётом. Обмотки на ступнях промокли в первые же шаги. Воздух потяжелел ещё на одну ступень — горечь на языке стала отчётливее, и в груди появилось то давящее ощущение, которое я уже узнавал. Мгла была ближе и ближе.

Скала слева расступилась, и мы вышли на широкий уступ.

Первое, что бросилось в глаза, была грязь — месиво из раскисшей земли, мелкого камня и чего-то бурого, чему я не хотел давать названия. Тропа от спуска к баракам была утоптана сотнями ног в жидкую кашу, и в ней стояла вода, плоские зеркальца мутной жижи, в которых отражалось серое небо.

Три барака. Длинные, деревянные, стоящие в ряд вдоль уступа. Серые доски рассохлись и разошлись, щели между ними были забиты тряпками и грязным мхом. Крыши просели под тяжестью камней, которые навалили сверху — видимо, чтобы ветер не снёс. Подпорки, кривые и неровные, удерживали стропила от окончательного обрушения. Из одной щели торчала тряпка, с засохшими пятнами, повешенная сушиться и забытая. От бараков несло кислятиной и затхлостью. Не жильё, а собачья конура, растянутая на десятки человек.

Между бараками и скалой — утоптанная площадка, метров двадцать на двадцать. Деревянные столбы-манекены, вкопанные в землю — шесть или семь, разной высоты. Некоторые обуглены, другие изрублены до щепы. На одном, ближнем, висел кусок мешковины, набитый чем-то тяжёлым — видимо, для отработки ударов. Рядом полоса препятствий, уходящая серпантином по склону вверх: каменные валуны для перелезания, перекладины между шестами, верёвки, свисающие над провалом. Всё обветшалое и мокрое.