Книга Укротитель Драконов 1, страница 17 – Ярослав Мечников

Тянусь всем телом, всем существом, так, как учили, как готовили два года — не мышцами, а чем-то другим, что должно быть внутри. Тяну это что-то из груди, из живота, из позвоночника, пропускаю через ладони в скорлупу.

Тишина. Скорлупа под пальцами — просто тёплый камень с прожилками, ничего больше. Гул прекратился.

Руки снимаю медленно. Они мокрые, пальцы белые от того, как сильно вцепился. Поднимаю голову.

Лица теперь видны. Отведённые глаза, поджатые губы, кто-то покачал головой. Женщина в капюшоне, старая и сгорбленная — скрипнула что-то коротко и повернулась спиной.

И одно лицо: крупное, изрезанное морщинами. Борода седая, заплетена в косы, в них блестят какие-то пластинки. Глаза выцветшие, но живые, смотрят прямо на меня. Не с гневом, а с чем-то похуже — с болью, которую человек слишком устал прятать.

Губы двигаются. Слышу слова, но не могу собрать их в предложение. Только обрывки. «…внук… иди… людей… кто ты…»

Тяжёлая рука на плече. Ладонь — как камень, шершавая и горячая.

Всё ломается.

Дорога. Горы. Ветер, от которого кожа трескается. Ноги в кровь, обмотки размотались, камни режут ступни. Рядом идут двое и молчат — не охрана и не друзья. Провожатые. Отводят туда, куда отводят тех, кого больше не хотят видеть.

Холод, небо серое и низкое. Нет дна у этого мира — только камень, ветер и тропы, висящие над пустотой. И чувство, затапливающее всё остальное.

Пустота.

Ты стоял перед тем, что должно было сделать тебя целым, и оно сказало — нет. Трижды.

* * *

Очнулся от вкуса. Горечь во рту стояла такая, будто жевал угли и запивал желчью. К ней добавился привкус рвоты, стягивающий горло. Я сглотнул и чуть не подавился собственной слюной. Темно. Масляная лампа где-то далеко — тусклое рыжее пятно. Потолок — расплывчатая тёмная плоскость.

Живот скрутило. Повернулся набок — под рёбрами что-то булькнуло, горло сжалось, и я скрючился в позу зародыша, пережидая спазм. Почти, но не вырвало — рот залило горькой слюной.

Лежал и дышал ртом, ждал, пока отпустит. Внутри всё горело, но снаружи тянуло холодом, сквозняк шёл по полу и стенам, забираясь под мокрую тряпку, которой я был укрыт. Но под кожей, в мышцах и костях — жар.

Много пота. Рубахи не было, и тряпка-накидка промокла насквозь, тело лежало в собственном мокром тепле.

Я разжал глаза пошире и попытался понять, где нахожусь.

Лекарьская — те же стены, те же койки. На ближайшей — парень, забинтованный от шеи до пояса, стонал мерно, в ритм дыхания, на выдохе — тихое «а-а-а», на вдохе — тишина. Видимо тело само издаёт его, потому что больно, а человек уже не замечает. Дальше, через две койки — бормотание, как молитва или бред. Слов не разобрать, но голос молодой и ломкий. Справа мокрый кашель, с присвистом. Кто-то сплёвывал на пол.

Лекарьская была полна — не как днём, когда было два-три тела, а уже семь, может восемь. Все на койках, все в темноте, каждый со своей болью.

Жёлтый огонёк качнулся. Силуэт двигался между койками с масляной лампой в руке. Костяник подходил к каждому, наклонялся, трогал лоб или запястье, бормотал что-то, шёл дальше. Шаги мягкие, почти беззвучные для его комплекции.

Я повернул голову, щурясь — в неровном свете угадывались лица. Парень с большими руками и веснушками — видел его в коридоре под ареной. Лежал на спине, одна рука перевязана, глаза закрыты. На следующей койке — кто-то маленький, свернувшийся калачиком, лица не видно.