Книга Укротитель Драконов 1, страница 144 – Ярослав Мечников

Тогда всё зря. Месяц боли, Горечи и синяков — зря. Сделка, которую я заключил с умным зверем, который поверил мне и лёг по команде, — зря. Искра Связи, которую Система зафиксировала, мерцающая ниточка между двумя разумами, — оборвётся, и я останусь здесь один, в сером бараке, на сером хребте, под серым небом.

Перевернулся. Кто-то через проход пробормотал «да угомонись ты», и я замер, уставившись в темноту.

Гарь уходит. Барак остаётся без присмотра. Репей ждёт. Новое мясо придёт скоро, и кто-то возьмёт их в оборот первым. Если Репей или кто-то из его породы — для тех ребят всё станет хуже, чем есть сейчас. Я-то переживу. У меня Система, опыт и заточка под тюфяком. А какой-нибудь шахтёрский сын вроде Шило, пришедший сюда, чтобы не умереть от серой хвори? Или тихая девчонка, которая молчит и терпит, потому что научилась, что голос привлекает внимание?

Им будет плохо, и я это знаю заранее, и если отвернусь — буду знать, что отвернулся.

Вот только лезть в вожаки — это другая клетка. Ответственность за людей, за порядок, за каждую стычку и каждый кусок мяса, поделённый не так. Время, которого и без того нет. Внимание, которое и так на мне. Ещё одна привязанность, ещё одна уязвимость.

Третий путь: между «уйти» и «стать частью», между «ломать» и «отказаться». Должен быть, всегда есть третий вариант, я это знал по работе с хищниками. Когда зверь зажат в угол и ему кажется, что выбор — бить или бежать, опытный специалист находит третье: обойти, переждать, сменить контекст. Переключить внимание. Дать зверю увидеть дверь, которую он раньше не замечал.

Я ещё не видел эту дверь, но она есть. Должна быть.

Глаза закрывались, но мысли не унимались. Два часа я ворочался, пока тело наконец не сдалось усталости. Голова так и не сдалась. Я провалился в тяжёлую и рваную полудрёму, из которой выдёргивал себя каждые двадцать минут, и до самого гонга так и не уснул по-настоящему.

* * *

Четыре дня прошли незаметно. Тренировки, Горечь, Площадка, барак. Рутина, которая перемалывала время в однородную серую массу.

На пятое утро, после молитвы, Трещина остался стоять в проходе дольше обычного. Выпрямился, и обвёл строй выцветшими глазами.

— Обмылки, — сказал он деловым голосом. — Глядите и запоминайте. Гарь. Жгут. Кривой.

Три имени. Три фигуры, стоявшие чуть в стороне от общего строя, уже одетые иначе — кожаные куртки, новые сапоги, на поясах ножи в чехлах. Гарь выглядел спокойно, руки скрещены на груди, лицо привычно непроницаемое. Жгут, тихий методичный парень, которого я запомнил по работе с вивернами, стоял ровно и смотрел перед собой. Кривой — тот самый, что молча поделился хлебом после моего возвращения из Лекарьской — переминался с ноги на ногу.

— Такие же черви были, как вы, — продолжил Трещина. — Четыре месяца назад в этом же строю стояли, в тех же лохмотьях, с теми же рожами. Сегодня уходят на Первую Охоту. Вернутся — станут Псарями, если докажут, что не зря жрали кашу.

Он прошёлся вдоль строя, постукивая кулаком по раскрытой ладони.

— Вот куда вам надо. Не в яму, не на навоз и не в обслугу. Туда, — он ткнул пальцем в сторону троицы. — Запомните их рожи. Через полгода хочу видеть ваши на том же месте. Кто не дотянет — его дело. Земля большая, место найдётся под Пеленой.