Книга Системный Кузнец XIII, страница 81 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Он снова замурлыкал, тихо и нескладно:

— Бьёт молот в лад, поёт металл, что в горне жило — не остыло.

А кто железо презирал — тех то железо схоронило…

Закашлялся, не дотянув, грудь свело, и пришлось переждать, пока отпустит.

— Вот так примерно, — выдохнул он. — Дальше не сложилось.

Сера сыпалась. Толчок прошёл по скале, и под спиной что-то крякнуло.

— Тебе небось обидно, — сказал Брок, отдышавшись. — Я тут про чужого пою, а ты рядом подыхаешь. Давай и про тебя сложу, а? Только расскажи о себе чего. Я ведь про тебя, пепельный, ни шиша толком не знаю. Кувалда да молчанка.

Торн долго не отвечал, потом сипнул:

— Нечего про меня петь.

Брок вздохнул тяжёло, с присвистом из спалённой груди. Совсем парень руки опустил. Оно и понятно — кисти нет, гора заперла, серой травит. С таким раскладом и у крепкого внутри всё гаснет.

— А я всё одно спою, — сказал Брок упрямо. — Каждый человек песни стоит, хоть какой. А ты, пацан, не промах, я погляжу. Одержимый был, тварь чужую в себе таскал, а всё ж за каждый камень цепляешься. Я ведь за тобой сюда полез, дурак седой. Стало быть, и сдохнем тут на пару. А раз так — споём.

Он откашлялся, набрал серного воздуха в обожжённую грудь и затянул, перевирая мотив старой охотничьей:

— Шёл во тьме пепельный, не просил огня,

Был он духом крепче, чем старикашка я.

Руку гора вырвала — да не вырвала корень,

Будет его молот ещё с небом спорить…

Брок перевёл дух.

— И куда его Ци поведёт — кто бы знал,

Только чтоб наш крот Кая перековал.

Сыщет он долю, сыщет он дом,

А помирать нам рано — сдюжим вдвоём…

Он засмеялся, хрипло, и смех перешёл в кашель.

— Вот тебе и песня. Складно вышло, а?

Торн молчал, а потом окликнул:

— Брок?

Седой повернулся. В темноте глаза у пепельного светились серебром, как угольки под золой.

— Прав ты, — выговорил Торн со свистом. — Кроты тоже… ошибаются. Я ошибся. Назад. — Он сглотнул, силясь набрать воздуха. — Сзади есть рыхлая порода. Проползти назад… метров пятьдесят, может, шестьдесят. И там справа, понизу. Под выступом. Глухой камень тонкий идёт, а за ним пустота. Чую.

Брок нахмурился, приподнялся на локте.

— Не врёшь, пацан? Так прямо и чуешь сквозь камень? И на таком-то расстоянии⁈

Торн дышал тяжело, и в этом дыхании впервые за долгое время будто шевельнулось что-то живое.

— А то. Я ведь из Глубоких Руд. Нас мальцами в темень спускают на три месяца. Кто породу не услышит — тот наверх не вернётся. Я слышу.

— Назад-то доползёшь? — Брок уже подбирался к нему, цеплялся за обмякшее плечо. — С одной клешнёй, по этой кишке. Сможешь? Мне ведь тут назад не провернуться и тебя тянуть не выйдет.

Торн молчал, набирая силы. Потом сказал совсем тихо:

— Смогу. Чтоб ещё пожить — смогу.

Брок ожил. Хлопнул бы пепельного по спине, кабы смог дотянуться.

— Ну так ползи, кротовья твоя душа! — рыкнул он, и в голос вернулась прежняя напористость. — Ползи, а я ту стену обрушу, хоть лбом её прошибу! Поживёшь ещё, слышь? Поживёшь!

Торн кивнул. Еле заметно и упираясь здоровой рукой и обрубком, поволок себя назад, в темноту, по которой только что ползли сюда.

Ветер шёл с северо-запада, ровный, плотный, и Лейв ощущал его на лице, чувствуя кожей каждое изменение в потоке. Палуба под ногами ходила, лёгкий шлюп, посаженный в воду едва ли по ватерлинию, подбрасывало на встречной волне, и от этого подбрасывания человек послабее давно бы согнулся у борта. Лейв стоял прямо, опустив руки вдоль тела, волосы, стянутые шнурком, не трепало — воздух вокруг него лежал смирно, послушный и придавленный волей практика.