Книга Системный Кузнец VIII, страница 31 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Усатый почесал небритый подбородок рукоятью кнута, хмурясь.

— Но есть одно «но», Кай. Дурак с амбициями — зверь похлеще подранка. Если ему вожжа под хвост попала доказать, что он не тряпка… может и до заставы допереть на одной злости. Так что гадать тут — дело гиблое.

— Значит, риск есть, — подытожил я.

— Риск есть всегда, пока дышим, — философски буркнул усатый. — Но знать наверняка не можем, а раз не знаем — лучше считать, что погоня уже дышит в затылок.

Неопределённость пугала больше, чем явный враг. Когда видишь огонь — знаешь, как тушить. Когда пахнет дымом, но не знаешь откуда — жди беды. Потёр лицо, пытаясь согнать усталость.

Брок скосил глаза.

— Эй, малой, — голос охотника смягчился. — Ты б прилёг, а? На тебе ж лица нет. Одни скулы да глаза, как у мертвеца. Я дорогу знаю, до развилки сам справлюсь.

— Не могу, — качнул головой. — Не засну. Голова гудит, будто в колокол ударили.

Кивнул назад, откуда доносился раскатистый храп, перекрывающий даже грохот колёс.

— Вот кому завидую — Ульф счастливчик. Хоть мир рухни — он выспится.

— Это да, — усмехнулся Брок. — Простая душа, крепкий сон. А ты, значит, думы думаешь?

— Вроде того.

Поглубже закутался в воротник, прячась от ледяного ветра. Тело ныло, требуя покоя, но мозг продолжал прокручивать варианты — и всё же, предложение Брока, его грубая забота, согрели не хуже глотка спиртного.

— Спасибо, Брок, — тихо сказал я. — За всё. Что не бросил, что вытаскиваешь.

Охотник вдруг стушевался — ёрзал на скамье, дёргал плечом, будто куртка стала мала.

— Да чего там… — проворчал, глядя между ушей коня. — Ты мне это, брось благодарить. Я, по чести говоря, сам накосячил. С той толстухой…

Он замолчал, подбирая слова — было видно, как тяжело даётся признание. Для такого человека признать ошибку — всё равно что вырвать зуб без клещей.

— Язык мой — враг мой, — глухо произнёс Брок. — Каспар, бес старый, подливал, а меня и понесло. Не оправдываюсь, Кай. Просто… накрыло меня вчера.

Тон голоса изменился — исчезла бравада, осталась оголённая боль.

— Йорна вспоминали, — прошептал мужик. — Он ведь мне… он мне как брат был. Нет, даже больше. Как старший брат, которого у меня никогда не было, понимаешь? А ведь он помоложе меня даже был, вот такие дела. Вот что значит — глыба.

Брок сжал вожжи.

— Он меня терпеть не мог, — продолжил, глядя перед собой. — За пьянки мои, за язык этот поганый, за то, что вечно в истории влипал. Ворчал, ругал… Но никогда не бросал. Видит Дух, он своих не сдавал. За каждого из нас готов был глотку перегрызть кому угодно — хоть твари глубинной, хоть самому Барону.

Повозка подпрыгнула, но Брок не заметил — казалось, усатый говорит не со мной, а с призраком, что стоит у него за плечом.

— Такие люди… должны жить, парень. Они — как сталь высшей пробы, а такие, как я — ржавчина. Шлак.

В голосе прорезалась дрожь.

— Почему он сдох там, в этой яме, спасая всех? А я, пьяница и трепло, еду здесь, дышу, небо вижу? Где, мать её, справедливость?

Охотник замолчал, тяжело дыша. Тишину нарушал только мерный стук копыт и свист ветра.

Я смотрел на сгорбленный профиль Брокка и ничего не говорил. Слова утешения — «он герой», «так было нужно», «он выбрал свой путь» — прозвучали бы деланно. Я знал это чувство вины выжившего — оно жгло, когда просыпался после пожаров, где не успел, не добежал, не вытащил. Подвинулся чуть ближе, чтоб как-то поддержать, напомнить, что усатый не один в этой темноте.