Книга Три Царя, страница 294 – Игорь Маревский

— Плохой раб. Нельзя рабу думать о побеге, нельзя рабу мечтать о жизни во свету. Плату за мысль раб должен отдать, — он посмотрел на Балдура, и с кровавыми дрожащими губами продолжил. — Господин был милосерден к Коклотоку, и раб проведет его к Пальцам, но потом если Господин не пожелает его убить, раб вернется к своим владельцам, и будет бить челом в пол, до прощения.

Нельзя было сказать, что Балдур не чувствовал ничего к бедолаге, но в глубине души ему было абсолютно плевать что с ним станет. Стервятник зашел в эту комнату в поисках ответов и пути, и он их нашел. Коклоток послужит, как и любой свиток с картой, а за ненадобностью сгинет. Именно так размышлял Балдур в тот момент, и не было никого рядом, чтобы упрекнуть его за это. Он посмотрел на низкорослого и ответил.

— По рукам. Доведешь до места, а потом иди куда в голову взбредёт, а если обмануть решишь, — Балдур достал один из уцелевших пустых кристалликов. — Высосу досуха так, что ты даже после смерти не встретишься со своими хозяевами, и не сможешь прощения просить.

— Раб послушный, — тихим и покорным голосом произнес Коклоток. — Раб сделает как приказано. Милосердный господин, как накажешь тебя называть?

Балдур покрепче перехватил нож и его внимание приковало острое и начищенное до блеска лезвие, что еще совсем недавно было покрыто слоем ржавчины. Карлик лишь подтвердил его слова и опасения по поводу этого места. Он не был полностью уверен, но доверял чутью Миры не меньше, чем своему, и если они оба правы, то впереди ждет долгая и извилистая дорога. Дорога, на которую он, вступив однажды, получил своё прозвище, что знают многие.

— Красный, — Балдур произнес без дрожи и сомнения в голосе. — Зови меня, Красный.

43

Запах настолько приелся, что его отвратное зловоние постепенно сходило на нет. Интересно насколько разум и организм умеет подстраиваться, и даже самые неприятные ощущения, что еще недавно били ключом своей остроты, теперь лишь далекий отголосок, который мелькает на задних фонах происходящего. До рассвета оставалось совсем ничего, однако даже последние часы темноты могут таить в себе опасность. Зажженные факелы служили своего рода ориентиром, скопившемся вокруг криков боли и воплей, наблюдая как немощный старик, пытается успокоить женщину.

Пилорат не был одним из них. Его руки, по локоть тонувшие в крови — это последнее, что стоило видеть роженице и уж тем более новорождённому дитя. Пускай первое что он ощутит, попав в этот скользкий, но божественный мир, это теплое объятье матери и её согревающие слова. У меридинца оставалось незаконченное дело, что всеми силами пыталось ускользнуть.

Он подошел к еще счастью выжившему черному и придавил коленом его кисть. Наголо бритый человек с огромным шрамом через всё лицо смотрел на меридинца, как на судью и палача, и уже хотел просить о пощаде. Пилорат не дал ему такой возможности. Второй рукой он закрыл ему рот, стараясь своей работой не тревожить остальных, что занимались божественным и светлым делом.

Мужчина подцепил лежащий недалеко топор и замахнулся. Черный задергался и завизжал как загнанная в угол крыса. Пилорат обещал. Он клялся. Этой самой рукой, что безродный мародер сжимал шею Маруськи и грозился располосовать ей горло, тем самым подписал себе смертный приговор. Не было молитв и песен славных. Никто ничего не сказал, и никто ничего не видел. Одним ударом Пилорат отсек его руку у самого локтя, крепко прижимая его рот и нос.