Книга Светопад. Пепел бессмертного, страница 194 – Эд Крокер

— О! Я об этом слышал, – оживляется Джейкоб, явно не уловивший намека. – Вы же превращаетесь в дерево, да?

— Чего?!

— Превращаетесь в дерево.

— Ни в какое дерево мы не превращаемся!

— Полагаю, – поспешно вмешивается Мудрец, – Джейкоб с поразительной неуклюжестью пытается сказать, будто вы верите (если я правильно понимаю), что после смерти ваш дух растворяется в земле или природе, становясь ее частью.

— Так-то лучше, – кивает Рэйвен, продолжая исподлобья бросать на Джейкоба мрачные взгляды. – Можно сказать, мы растворяемся в лесу. Ты больше не осознаешь себя самое – остается лишь лес, частью которого ты стала.

— Очень поэтично, – замечает Мудрец. – Вот только не уверен, что мне бы понравилось. Осознание собственного «я», самосознание – в этом вся моя суть. Совсем не ощущать свое существование, быть лишь частью чего-то без понимания своей роли в этом… С трудом представляю. Вряд ли мне бы это хоть сколько-то пришлось по душе.

Рэйвен ненадолго задумывается и кивает:

— Я понимаю, о чем вы, колдун. Вы не первый, кто озвучивает подобную мысль. Но подумайте об этом иначе: возможно, вы так цепляетесь за свое, как вы говорите, самосознание только потому, что никогда не знали ничего другого. Как рыба в море едва ли представит себе пустыню, так и вы не можете это представить в той форме, в которой существуете. Проживите вы всю жизнь в том состоянии, о котором я говорю, идея осознанного «я» показалась бы вам в равной степени невозможной.

— Не станут они об этом думать, потому что нет никаких «их», – услужливо вставляет Джейкоб.

— Верно подмечено, маг, – говорит Рэйвен. – А ты, оказывается, не беспросветно глуп.

— Комплименты – не твой конек, Рэйвен, – ухмыляется в ответ Джейкоб. – Мне больше нравится, когда ты грозишься меня сожрать.

Воцаряется тишина. Разговор о смерти исчерпан, как, похоже, исчерпаны и наши жизни. Я принимаюсь составлять воображаемый перечень достижений собственной жизни. Размышления над этим удручающе коротким списком внезапно прерывает Джейкоб:

— Мы что, и вправду умрем?

Мудрец бросает на него взгляд:

— До тебя только сейчас дошло? Наш последний разговор ни о чем тебе не сказал?

— Я серьезно, Мудрец. Нам кранты, да?

Я жду, что в ответ последует какая-нибудь мудрость, но нет – тишина.

— Я бы хотел… хотел быть чуть менее… чуть менее собой. Моя жизнь… что я успел? Кто я? Никто. Пустое место.

— Вовсе нет. Ты был мне другом, когда я мог остаться в одиночестве, – говорит Мудрец, надвинув на глаза капюшон. – Для меня это много значило.

Джейкоб смотрит на него, потом хватает за руку, и я вижу, что в его глазах стоят слезы. Мы с Рэйвен находим в себе силы отвести взгляд.

— Забавно, – говорю я, когда проходит достаточно времени, – я всегда была уверена, что моя история особенная. Что мне уготована роль в чем-то великом. Но я ошибалась.

— Не так уж плоха твоя история, – отзывается Рэйвен. – Лучше, чем у большинства выходцев изморского поселка.

— Верно. Но легче от этого не становится. Ничуточки. Это плохо, да? Я все равно хочу большего. Думала, я…

— Особенная? – подсказывает Мудрец.

— Да. Как бы убого это ни звучало.

— Каждый для кого-то особенный, – говорит Мудрец, глядя мне прямо в глаза. – Я тоже грешен, – добавляет он, поспешно меняя тему. – Я думал, что способен все изменить. Сделать все открытия. Во всем разобраться. Я рационалист и должен верить в возможности, а не в судьбу, однако поддался соблазну. Наверное, смирение гордыни – последний дар, который нам преподносит жизнь. Каждый считает себя избранным, хозяином собственной истории. А когда понимает, что ошибался, недоумевает: как вообще мог поверить в свою исключительность?