Книга Песнь Перна, страница 254 – Энн Маккефри

Именно в этот миг Пьемуру пришлось сосредоточиться, чтобы как можно ярче представить себе Менолли. Потом, подняв руку над головой, он привычным движением подбросил файра в воздух.

— Лети к Менолли, Крепыш! Возвращайся к Менолли!

Вместе с горняком они провожали взглядом файра, который стремительно удалялся в западном направлении и вдруг исчез из вида. Тут ученик позвал их ужинать.

Во время еды Пьемур терялся в догадках: что же хотел сказать мастер? К кому относилось его замечание «доверяй, но проверяй»? Может, он не очень-то доверяет Пьемуру? Но почему? Разве не Пьемур сохранил для них сапфиры? И при этом ему даже не пришлось врать. И у себя в цехе он никогда не наживался на своих друзьях, торгуясь за них на ярмарке, и всегда держал слово. Приятели часто обращались к нему за помощью. Да и вообще, разве само это поручение – не знак доверия со стороны мастера-арфиста? Что же скрывается за словами старшего горняка?

— Пьемур! – Кто-то потряс его за плечо.

Паренек с запозданием сообразил, что к нему обращаются уже не в первый раз.

— Ведь ты – арфист! Спой нам, сделай милость!

Эта искренняя просьба людей, вынужденных подолгу жить и работать в глуши, заставила сердце Пьемура болезненно сжаться.

— Понимаете, друзья, я потому и стал гонцом, что у меня ломается голос. Мне пока что не разрешают петь. Но знаете, – поспешно добавил он, заметив на лицах рудокопов явное разочарование, – я могу продекламировать вам несколько песен, если у вас найдется, на чем отбивать ритм.

После нескольких неудачных попыток он остановил свой выбор на кастрюле, которая звучала не так уж плохо, и, поддерживаемый слушателями, притопывавшими в такт тяжелыми сапогами, проговорил им все новые песни цеха арфистов, даже новую балладу о Лессе, сочиненную мастером Домеком. Кто знает, когда еще им доведется услышать ее в настоящем исполнении, да и никто ее не услышит до праздника у лорда Грожа. И если, по мнению самого Пьемура, в его теперешней передаче песня многое потеряла, все равно мастер Шонегар его не слышит, а Домек никогда не узнает. Зато рудокопы были неподдельно счастливы, и мальчик почувствовал: он потрудился не зря.

Распрощавшись с холдом горняков, он с первыми лучами солнца направился в обратный путь. Теперь тропа шла под уклон, и от тряской рыси скакуна у Пьемура зуб на зуб не попадал. Временами они с пугающей скоростью скатывались с откосов, которые с таким трудом одолевали накануне. Пьемур жмурился и, цепляясь за седло, изо всех сил надеялся, что они не слетят с тропы в бездонное ущелье. Когда он возвращал своего невозмутимого скакуна Банаку, животное лишь слегка вспотело под седлом, зато сам Пьемур весь взмок.

— Я вижу, все в порядке, – лаконично заметил Банак.

— Хоть он и не больно прыток, зато надежен, – с таким преувеличенным облегчением проговорил Пьемур, что Банак рассмеялся.

Ступив на главный двор Дома арфистов, Пьемур услышал, как Тильгин отважно поет соло Лессы. Он усмехнулся про себя: даже когда Тильгин не врет, голос его звучит скучно и вяло.

На крыше никого из файров Менолли не было видно, но на подоконнике спальни мастера Робинтона нежился на солнышке Заир, так что Пьемур взлетел по лестнице через две ступеньки. Хотя он втайне сожалел, что никто не видит его триумфального возвращения, в этом был и свой плюс: у него не появится искушения разболтать о своих приключениях.