Книга Хрустальная сказка, страница 146 – Макс Рейн

— Он что? – Алекс ждал.

— Он украл мои вещи, – выдохнул Антуан, чувствуя, как его слова повисают в воздухе. – Все старое барахло… Толстовки, винилы, даже монитор, который ты выбросил.

Алекс хмыкнул.

— Пришли его ко мне. У меня тоже кое-что для него найдется. Отдам всё сразу.

— Алекс, как ты думаешь, зачем он это делает?

На том конце повисла пауза.

— Традиционная, добытая «тяжелым трудом» философская мудрость гласит, что у всего, что делает человек, нет иного смысла, кроме того, которым он сам свое действие наделяет.

— Что? – не понял Антуан.

— Спроси у него.

В трубке послышались голоса, потом связь оборвалась. Антуан недоуменно уставился на телефон. В комнате воцарилась мертвая тишина. А за окном выл ветер.

* * *

Она танцевала под дождём в парке, а я стоял под зонтом и считал минуты.

— Иди сюда, – позвала она, протягивая руку. И на миг я почти решился сделать этот шаг из безопасного укрытия навстречу дождю, навстречу ей. Почти.

Странно, как незаметно мы учимся быть разумными. День за днём прячемся за зонтами привычек, укрываемся в коконе комфорта, пока жизнь проходит мимо – юная, страстная, желанная. Я ведь тоже умел танцевать под дождём, не боясь промокнуть до нитки. Теперь, глядя на мокрый асфальт, я думаю: что если мой зонт отгораживает меня от жизни?

Алекс вздрогнул от стука дверей и поднял голову. Вокруг царила тьма – он заснул за столом в своей квартире, даже не заметив этого. В темноте тускло светился циферблат часов: «19:31». За окном плыл тяжелый зимний вечер, и стекло запотело изнутри, будто квартира дышала.

«Нужно встать и убраться отсюда», – пронеслось в голове, но тело, будто налитое свинцом, не слушалось. Он знал, что сейчас начнется.

В первый раз это случилось в ночь переезда. Он ходил по комнатам, рассматривал свое новое жилье и никак не мог отделаться от странного ощущения – будто уже был здесь раньше. Не просто был – жил. Ерунда, конечно. Обычное дежавю. Разбирая коробки, нашел среди вещей снимок своего школьного выпуска. Достал его, машинально протер стекло рамки, поставил на стол у лампы. А потом была гроза. Вспышка молнии залила комнату мертвенно-голубым светом, как на засвеченной фотографии, и в этот момент он увидел своё лицо на снимке. Оно исказилось, поплыло, будто кто-то наложил один снимок на другой. Голова закружилась, Алекс прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд. Но фотография не становилась чётче. А потом появились тени. С тех пор каждый вечер, ровно в девятнадцать тридцать две, всё повторялось, и каждый раз он чувствовал одно и то же —внутри разрастается пустота, пальцы немеют, подступает тошнота. Вот и сейчас желудок свело, вчерашняя бессонная ночь давила на веки, но о сне не могло быть и речи. Несмотря на прохладу в комнате, его бросило в жар.

Пошатываясь, Алекс встал и распахнул обе форточки. Порыв ледяного воздуха ворвался в комнату, всколыхнув занавески. Из окна открывался вид на террасы Ньона, спускающиеся к озеру. В сумерках гладь Женевского озера казалась тёмной, почти чернильной. На противоположном берегу вырисовывался силуэт савойских Альп. Снег, выпавший час назад, укрыл черепичные крыши и узкие улочки города тонким белым покрывалом.

Удар церковного колокола прокатился по комнате густой медной волной, тяжёлый и властный, как тот, который был слышен в квартире отчима. Отчим… Алексу снова двенадцать, и он считает удары, лёжа без сна. Один. Два. Три.