Книга Хрустальная сказка, страница 118 – Макс Рейн

Когда он закончил, Микаэла покачала головой:

— Да, действительно есть над чем подумать.

— Мой брат считает, что у меня паранойя, – устало добавил он.

— А что думают другие члены твоей семьи?

— У меня никого нет. Я жил с бабушкой. Родители давно умерли.

— А какие они были? – с искренним интересом спросила Микаэла.

— Маму я совсем не помню. – Антуан вгляделся в темноту. – Она умерла, когда я был совсем маленьким. Алекс говорит, что она была чудесной женщиной. Отчим вспоминается смутно… Только день его похорон. Он лежал в гробу со странной улыбкой, а мы с бабушкой и Алексом стояли рядом в темных костюмах. В комнате было тихо, только печаль витала в воздухе. – Антуан замолчал и поморщился, восстанавливая в памяти тот момент. – И вдруг я заметил, что Алекс… Он едва сдерживал смех. Представляешь? Я так испугался. Это было бы совершенно неуместно – смеяться над телом отчима в окружении семьи.

— А что его рассмешило? – осторожно спросила Микаэла.

— Ему на ум пришла какая-то считалка. Сейчас, подожди… – Антуан прикрыл глаза, вспоминая. – Лис по свету плутал, след за следом считал, до норы едва добрался и усталый улыбался. – Микаэла хихикнула. – Прямо беда с моим братцем. Ему всегда бывает смешно некстати. Сколько раз я ему говорил, что так нельзя! А он: «Нельзя испытывать отрицательные эмоции, – Антуан заговорил, подражая бархатному баритону Алекса. – Всё, что приятно, – всё можно».

Мика рассмеялась.

— Интересный у тебя брат. Может, это такой знак протеста?

— К депрессиям Алекс точно не склонен. Он удивительный. – Тепло разлилось в душе Антуана. – У него всегда всё под контролем. Он живёт для себя, берёт от жизни всё и никогда не оглядывается назад.

— А это хорошо – жить только для себя?

— Ему нравится. Но надо знать Алекса… Он особенный. – Антуан уже привык в разговорах с Микой смело выражать свои мысли, не утруждаясь объяснениями. Он знал, что она поймет.

— Значит, твой брат никого не любит?

— Меня он любит, – ответил Антуан без колебаний. – Всегда заботился, защищал, иногда, правда, и подзатыльники выдавал. – Он усмехнулся. – Удивительно, конечно… Ничего толком не помню из детства, кроме него. Я рано научился писать и вёл дневник. До сих пор где-то хранится. Там всё: как мы с Алексом в солдатиков играли, катались на велосипедах, ходили к соседке за плюшками – она его просто обожала. Даже про паучков писал. И про такое, о чём сейчас рассказывать стыдно. – Он замолчал. – А вот о маме… ни слова.

— Леонардо да Винчи, – неожиданно сказала Микаэла.

— Что?

— Леонардо да Винчи тоже вёл дневники. Всё записывал: события, мысли, детали. Но когда умерла его мать – ни словом о ней не упомянул. Точнее, написал о чулках, которые были на ней в тот день, и о расходах на похороны. Но не о своих чувствах.

Антуан пожал плечами.

— Ну вот… Я вообще странный был. После похорон отчима долго не мог понять, почему он не возвращается. Со временем бабушка унесла куда-то его вещи, и я понял, что он больше не придёт. Перестал ждать.

Он замолчал, взгляд его затуманился. Микаэла тяжело вздохнула. Воспоминания всколыхнули её собственные раны.

Когда позвонили из больницы и сообщили, что её мамы больше нет. Такой обыденный звонок. Без эмоций, лишь холодное: "Сожалеем". Они с тётей долго смотрели друг на друга, не веря, что это возможно. Потом тётя начала звонить в больницу, умоляя не делать вскрытие. Надеялась, что ещё не всё. А если разрежут, будет всё.