Книга Цена моей крови, страница 5 – Рианна Дарк, Сабрина Нова

На кухне — кофеварка, которая работала через раз и требовала удара по левому боку в строго определённый момент цикла, два кактуса на окне, один из них, кажется, умер месяц назад, но она не была уверена, как отличить мёртвый кактус от живого, и расписание на холодильнике, напечатанное мелким шрифтом, с цветовой кодировкой: синий — работа, зелёный — спортзал, который она бросила в ноябре, красный — дедлайны. Расписание было её способом держать жизнь под контролем — ещё один барьер между ней и хаосом, который она так хорошо помнила по интернату.

В тот вторник красного не было. Только синий — работа с девяти до шести, лаборатория контроля качества на фармацевтическом заводе, где она проверяла составы и писала протоколы, и это было скучно ровно настолько, насколько ей нравилось: предсказуемо, точно, с понятными правилами и формулами, которые не меняли значений в зависимости от настроения. В лаборатории она чувствовала себя в безопасности — здесь всё подчинялось законам химии, а не случайным капризам судьбы.

Она приняла душ, оделась — джинсы, свитер, куртка, кроссовки, — и вышла, как выходила каждое утро: с рюкзаком через одно плечо, с телефоном в кармане, с недопитым кофе в термокружке, которая не держала тепло дольше двадцати минут и поэтому кофе всегда остывал до того, как она доезжала до работы, и каждый раз она думала, что нужно купить новую, и каждый раз забывала. Эта маленькая забывчивость была одним из немногих проявлений спонтанности в её строго выстроенной жизни.

Первое, что она почувствовала, — холод.

Не тот промозглый, бетонный холод клетки, к которому она уже начала привыкать, — другой, мягкий, обволакивающий, какой бывает в домах с каменными стенами и высокими потолками, где воздух стоит неподвижно, как вода в глубоком колодце. Холод дорогой, если такое определение применимо к температуре. Холод, в котором кто-то живёт постоянно и давно перестал замечать.

Лилит открыла глаза и не увидела ничего.

Темнота была плотной, непроницаемой, и несколько секунд она не могла понять, где заканчивается она сама и где начинается комната, — если это была комната, — потому что пространство не давало ни одной подсказки: ни линии света под дверью, ни отблеска, ни мерцания. Только темнота и запах — лаванда, полированное дерево, и что-то ещё, тяжёлое, сладковатое, похожее на запах старого бархата, который не стирали, а проветривали десятилетиями.

Она лежала на чём-то мягком. Кровать. Простыни — гладкие, холодные, скользящие по коже, — явно не хлопок, что-то другое, что она не могла определить на ощупь, но что стоило больше, чем вся мебель в её квартире. Одеяло тяжёлое, давящее — не грело, а удерживало, как ладонь, положенная на грудную клетку.

И тогда воспоминания пришли.

Не постепенно, не по одному, — а сразу, всей массой, как волна, которая стояла за плотиной и ждала, пока она откроет глаза. Клетка. Бетонный пол. Цепи. Белое платье. Помост. Прожекторы. Голос ведущего — «лот номер семнадцать» — и его пальцы на её шее, ноготь вдоль кожи, запах его дыхания, от которого хотелось перестать дышать. Ставки. Голоса из зала — «пусть поёт, пока не сорвёт связки», «выжгу имя на коже раскалённым железом» — каждое слово впечатано в память, как ожог, и теперь они все вернулись одновременно, и внутри стало невозможно, и она сжала челюсти так, что заныли зубы, и вцепилась в простыню, и не закричала — потому что крик означал бы, что они победили, что сломали, что она — та самая вещь, которую купили за сто миллионов и привезли сюда, и нет.