Книга Грязный Цербер, страница 73 – Виктория Сталь

Герман видел: она плачет. Беззвучно. Слёзы катились по щекам и падали на клавиши. Она не утирала их.

_____

Десять вечера. Романов засобирался.

— Благодарю за прекрасный вечер, — он уже стоял в прихожей, застёгивая пальто. — Я навещу вас через неделю. Надеюсь, вы будете более расположены. Более раскованны. В конце концов, нам предстоит делить постель.

Эля стояла у лестницы. Молча. Красное пятно на шее, там, где он целовал. И ещё одно на запястье. Засосы. Метки.

— Проводи гостя, — бросила она Герману.

Он пошёл за Романовым к выходу. У двери тот обернулся.

— Знаешь, пёс, — его голос был тихим, интимным. — А я думал, ты сорвёшься. Честно. Ждал. Хотел посмотреть, как тебя вырубит. Говорят, это забавное зрелище. Но ты молодец. Выдрессированный.

Он похлопал Германа по щеке, по металлу намордника. Звук вышел глухим, как пощёчина.

— Передай Главе, отличная работа. Девочка просто прелесть. Я долго ждал этого приобретения.

Он вышел в ночь. Автомобиль заурчал и укатил.

Герман закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Постоял минуту. Две. Затем медленно сполз по двери на пол. Сжал голову руками. Из горла вырвался звук, низкий, глухой, похожий на вой. Он задавил его. Встал. И пошёл наверх.

_____

Эля ждала у двери спальни. Лицо белое, мокрое от слёз. Пятно на шее горело красным.

— Ты.

Она отлепилась от стены и пошла на него. Её голос сорвался на крик:

— Ты трус! Ты грязный, жалкий, безвольный трус! Ты стоял и смотрел! Он трогал меня везде! Везде!

Она хватала себя за плечи, за шею, за талию, там, где были его руки.

— Здесь! Здесь! Здесь! И здесь! — её пальцы впились в подол платья. — Он бы залез под платье, если бы я не попросила! И залезет! Через неделю! Ты это знаешь!

— Знаю.

— Ты стоял и смотрел! Ты цербер! Ты зверь! Ты должен был защищать меня! Ты сказал, «звери не бьют своих». А свои что делают?! Свои защищают! Ты не зверь. Ты просто животное. Безвольное, грязное, трусливое животное!

Герман сорвал перчатку с правой руки. Поднял обнажённую ладонь. Шрамы, мозоли, следы ожогов. Под кожей запястья темнело что-то, имплант.

— Видишь это? Ошейник вживлён. В позвоночник. В нервы. Десятикратный разряд, это паралич. Или смерть. Если бы я дёрнулся, меня вырубило бы в ту же секунду. И ты осталась бы с ним наедине. А я валялся бы на полу бревном.

Она смотрела на его руку.

— Ты этого хотела? Чтобы он делал с тобой что угодно, а я даже не видел?

— Я хотела, чтобы ты попытался! — она ударила его кулаком в грудь. — Хотя бы попытался! Зарычал! Посмотрел! Дал ему понять, что ты здесь! Что ты есть! А ты стоял как мебель!

— Я не мог.

— Ты не хотел!

Она била его снова и снова, кулаками по груди, по плечам. Он не двигался. Только смотрел на неё. Наконец она выдохлась и уронила руки.

— Ты мне противен, — сказала она тихо. — Не из-за шрамов. Не из-за намордника. А потому что ты позволяешь миру делать с собой всё что угодно. И со мной тоже.

— Знаю.

— Ты ничего не изменишь.

— Знаю.

— Зачем ты тогда здесь? Зачем живёшь?

Герман помолчал. Потом сказал:

— В детстве я слышал одну мелодию. Очень давно. Её играла женщина из богатого дома, где моя мать мыла полы. Я стоял в прихожей и слушал. А потом нас выгнали. Я больше никогда её не слышал. До сегодня.

Эля нахмурилась.

— Это детская песенка. Её все знают.