Книга Грязный Цербер, страница 22 – Виктория Сталь

— Зачем тебе?

— Не твоё дело. Просто сделай.

Она отошла от ширмы, села на кровать и потянулась к остаткам вчерашнего чая. Чай остыл, стал горьким, но она всё равно сделала глоток.

Игра вышла на новый уровень.

Теперь у неё был не просто пёс. У неё был сообщник, вынужденный, но от этого не менее полезный. Она не доверяла ему. Она не собиралась с ним дружить. Но она собиралась его использовать, до последней капли, до последнего удара сердца.

А когда он перестанет быть полезен, она от него избавится.

Или он от неё.

Это не имело значения. Потому что в их мире никто никому не был нужен. Только цели. Только месть. Только выживание.

_____

Герман стоял за ширмой, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

Она предложила сделку.

Она, восемнадцатилетняя девчонка, запертая в детской комнате, в рваном платье, босая, только что завербовала его. Без угроз. Без истерик. Просто холодный расчёт. Просто точный удар в его слабое место.

Опасная. Очень опасная.

Он должен был злиться. Должен был чувствовать себя загнанным в угол. Но вместо этого, где-то глубоко, под намордником, под шрамами, под годами тренировок, он почувствовал странное, давно забытое ощущение.

Интерес.

Эта девчонка стоила того, чтобы за ней наблюдать. Чтобы с ней работать. Чтобы, возможно, когда-нибудь использовать её в своих целях так же, как она использовала его.

Но это потом.

Сначала имя. Сначала месть.

А всё остальное просто игра. Игра, в которой больше нет правил.

Увольнительная выпала на вторник.

Герман узнал об этом утром, когда вернулся из каморки после своих пятнадцати минут. На двери его каморки висел листок, распечатка с гербом Клана, пришпиленная кнопкой. «Церберу № 7. Увольнительная: вторник, 21:00 — среда, 05:00. Намордник снять за территорией. Надеть перед входом. Нарушение — разряд».

Он прочитал, смял листок и сунул в карман.

Восемь часов свободы.

Эля ещё спала, когда он занял пост у её двери. Он слышал её дыхание, ровное, спокойное. После их ночного разговора и её «сделки» она спала лучше. Он тоже, если можно назвать сном те полтора часа, что он позволял себе в сутки.

День тянулся долго. Завтрак, обед, ужин. Марта сновала с подносами. Эля молчала, смотрела в окно, что-то чертила карандашом на клочке бумаги. Он стоял за ширмой. Никаких приказов, никаких коленей. Передышка перед тем, что она задумала. Он не обманывался, её «сотрудничество» было такой же формой использования, как и вчерашние унижения. Просто более хитрой.

В восемь вечера он дождался смены охраны. Толстый охранник пришёл на пост, кивнул ему: «Вали уже, цербер. До утра». Герман не ответил. Он никогда не отвечал охране.

Он вышел из особняка через чёрный ход. Вечерний воздух был холодным, пах прелой листвой и выхлопными газами. Машина ждала его у ворот, старый седан с тонированными стёклами. Клан выделял церберам транспорт на увольнительные. Не из заботы, из контроля. Они должны были знать, куда он едет и когда вернётся.

Герман сел за руль. Дверь захлопнулась. Тишина.

Он поднял руки и отстегнул намордник.

Сталь отошла от лица с влажным, чавкающим звуком. Кожа под ремнями была мокрой от пота, раздражённой, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию целиком, ремни, застёжки, намордный щиток, и бросил на пассажирское сиденье.