Книга Грязный Цербер, страница 2 – Виктория Сталь

Юрист впервые за всё время посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты должен будешь это предотвратить. Ты цербер. Твоя задача, охранять врата.

Он поморщился, поправил манжет. Затем сделал шаг вперёд, почти вплотную. От юриста пахло мятной жвачкой и старой бумагой. Он наклонился к самому уху Германа, понизив голос до едва различимого шёпота, так, чтобы даже охрана у дверей не расслышала:

— И ещё кое-что, пёс. Неофициально. Выполнишь контракт идеально. Не сорвёшься. Не налажаешь. Доведёшь девочку до свадьбы живой и невредимой, и тогда... — он сделал паузу, —...имя человека, который сделал это с твоим лицом, будет твоим.

Герман замер.

Впервые за всё время его пустые глаза ожили. Зрачки сузились. Пальцы, лежащие на коленях, медленно сжались в кулаки, побелели костяшки.

Юрист заметил это. Удовлетворённо хмыкнул. Отступил на шаг, снова став скучающим чиновником.

— Всё, хватит лирики. Решение принято. Ты приговорён к пожизненной службе без права обжалования. Ставь подпись.

Сзади подошёл охранник, отстегнул цепь на правой руке Германа. Тот медленно, с наслаждением размял пальцы, захрустели суставы. Затем взял протянутый нож. Лезвие было тонким, ритуальным, с гравировкой по стали.

Герман провёл лезвием по ладони, резко, без колебаний. Кровь выступила сразу, тёмная, почти чёрная в полумраке. Он приложил ладонь к бумаге. Отпечаток лёг криво, смазанно, будто клякса.

Он больше не размышлял.

Он выбрал. Выбрал намордник. Выбрал унижения. Выбрал маленькую сучку с ледяными глазами.

Потому что где-то там, за пределами этого подвала, ходил человек, который однажды взял его за горло и превратил лицо в месиво из рубцов. Который смеялся, пока он кричал. Которого он искал семь лет и не мог найти.

Теперь у него был шанс.

Жалкий, унизительный, собачий шанс, но шанс.

— Контракт вступил в силу, — юрист убрал папку в портфель и сделал знак охране.

В этот момент дверь подвала распахнулась.

Двое охранников вталкивали в помещение девушку. Она спотыкалась, цеплялась за косяк, пыталась вырваться, но держали её крепко, привычно, без лишней жестокости, но и без церемоний. Белое платье, мятое, в разводах грязи по подолу. Тёмные волосы заплетены в косу, но коса растрепалась, пряди выбились и прилипли к мокрым щекам. Глаза, огромные, серо-голубые, заплаканные, но сухие сейчас. В них не было слёз. В них был лёд.

Её толкнули вперёд, к нему.

Элеонора Белозёрская. Эля. Дочь убитого главы. Заложница. Товар. Живой трофей.

Она остановилась в трёх шагах от него и замерла. Смотрела. На сталь, закрывающую пол-лица. На грубые кожаные ремни, впивающиеся в бритую голову и шею. На звериные глаза над металлом, серые, пустые, чужие.

Тишина длилась секунд пять. Потом её голос, дрожащий, но полный такого холода, что юрист невольно отступил на шаг, разрезал воздух:

— Это животное... будет жить со мной?

Она обвела взглядом всех присутствующих, юриста, охрану, человека в цепях. Губы дёрнулись. Не плач. Усмешка. Горькая, ломаная.

— Вы все чудовища.

Охранник хмыкнул. Юрист промолчал. А Герман смотрел на неё снизу вверх, и впервые за долгое время в его пустых глазах что-то мелькнуло.

Маленькая сучка.

Ненавидит меня.

Он почти улыбнулся под намордником, одними уголками губ, спрятанных под сталью.

Отлично. Так проще.