Книга Грязный Цербер, страница 9 – Виктория Сталь

_____

На пятый день Эля сломалась.

Внезапно. Без предупреждения. Просто стояла у туалетного столика, смотрела в зеркало и вдруг поняла, что больше не узнаёт своё лицо. Щёки впали. Под глазами тёмные круги. Губы обветрились. Белое платье, которое она так и не сняла (переодеться было не во что, а от принесённых чужих платьев тошнило), пожелтело на подмышках, помялось, покрылось пятнами.

Она была грязной. Пленной. Чужой самой себе.

Эля схватила с туалетного столика серебряную пудреницу, единственный тяжёлый предмет в комнате, размахнулась и швырнула в стену.

Пудреница глухо стукнула о деревянную обшивку и упала на пол, не разбившись. Не раскололась. Ни следа. Даже погром не устроить.

Тогда она закричала.

Не слова, просто крик. Высокий, звериный, полный ярости и бессилия. Она кричала и колотила кулаками по стене, пока костяшки не покраснели, пока голос не сорвался на хрип.

— Выпустите меня! Слышите?! Выпустите! Я убью вас! Я вас всех убью!

Шёлковая ширма дрогнула.

Она не услышала шагов, только внезапную, плотную тишину. И поняла: он стоит прямо за ширмой. Ближе, чем обычно. Вплотную к границе.

— Отойди, — прошептала Эля, давясь слезами. — Отойди, я сказала. Не смей. Не смей подходить ко мне.

Силуэт замер. Ни звука. Ни движения.

— Ты меня слышишь?! — она сорвала голос окончательно. — Я сказала, отойди!

— Я стою на своей половине, — глухо, спокойно, без вызова. — Я не переступал.

— Ты дышишь! Я слышу, как ты дышишь!

Он замолчал. А потом, она могла поклясться, что ей не показалось, он перестал дышать. Задержал дыхание. Там, за шёлком, стоял не человек, статуя, не издающая ни звука.

Эля опустилась на колени посреди комнаты. Из горла вырвался полузадушенный смех, истерический, злой.

— Ты даже дышишь по приказу... Кто ты такой? Что они с тобой сделали?

Молчание.

— Ответь мне! Я приказываю!

— Меня создали, — ответил он глухо. — Меня не делали. Меня создали.

Эля закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Она ненавидела его. Ненавидела за это спокойствие, за эту тупую, звериную преданность правилам. Ненавидела за то, что он не давал ей срываться. Ненавидела за то, что он был единственным живым человеком в радиусе крика.

Она поднялась. Подошла к ширме, вплотную, так, что почувствовала шёлк щекой. Теперь они стояли лицом к лицу. Только два слоя тёмно-зелёного шёлка, прошитого золотом, отделяли её от него.

— Если ты войдёшь сюда хоть раз, — её голос дрожал, но был тих и страшен, — я тебя убью. Не знаю как. Не знаю когда. Но убью.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому я не войду.

И отошёл. Она слышала его шаги, три тяжёлых шага обратно к двери.

В комнате снова воцарилась тишина.

_____

Ночью Эля не спала.

Кошмары стали приходить каждую ночь, одни и те же, как заезженная пластинка. Отец. Кровь на ковре. Белые лилии (почему-то именно лилии, хотя в доме их никогда не держали). Чей-то смех за дверью.

Она просыпалась в поту и каждый раз видела одно и то же: силуэт за ширмой. Он стоял там. Всегда. Не уходил. Не спал. Просто стоял и ждал. Ждал, пока она заснёт? Ждал, пока она проснётся?

Иногда, в самые тёмные предрассветные часы, когда грань между сном и явью стиралась, Эля думала: а что, если бы его не было? Совсем? Она осталась бы в этой комнате одна. Совершенно одна. С кошмарами, с тишиной, с заколоченными окнами. И от этой мысли ей становилось ещё страшнее.