Книга Грязный Цербер, страница 113 – Виктория Сталь

Эля смотрела на него долго. Очень долго. В её глазах что-то вспыхнуло, не надежда, нет, надежда была слишком опасна. Что-то другое. Что-то похожее на веру.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать. Я умею ждать. Ты научил меня. Ты научил меня стоять у двери и считать минуты. Ты научил меня терпеть. Ты научил меня надеяться, даже когда надежды нет. Я буду ждать.

Она вышла.

Он остался стоять посреди гостиной.

Намордник нагревался от частого дыхания. Рука, которой она касалась, всё ещё дрожала, мелкой, противной дрожью. Не от разряда. От неё. От её тепла. От её щеки. От её слов.

Он поднёс правую руку к лицу. Посмотрел на перчатку, обычную чёрную перчатку, кожаную, потёртую на сгибах. Ту самую, которой она касалась. Ему показалось, что ткань всё ещё хранит тепло её щеки. Что где-то между волокнами кожи застряла частичка её тепла. Или слёз. Или того, чему нет названия.

Он закрыл глаза. Представил её лицо, закрытые глаза, дрожащие ресницы, слеза на щеке. Представил, как она держала его руку, осторожно, двумя пальцами. Представил, как она сказала: «Я с тобой. Даже когда больно. Даже когда запрещено. Даже когда весь мир против».

Она прижала мою руку к своей щеке. Она знала, что мне будет больно. Знала, и всё равно сделала. Не из жестокости. Не из любопытства. Из другого. Из того, что она чувствует. Из того, о чём мы молчим.

Она коснулась меня. Первое добровольное прикосновение. Не по приказу. Не по необходимости. Не случайно. По желанию. Она хотела коснуться меня. Меня. Грязного цербера. Изуродованного зверя. Сломанного человека.

И я выдержал. Не убрал руку. Прошёл через боль. Ради неё. И ради себя. Ради того, чтобы знать: я могу. Могу быть человеком. Могу чувствовать. Могу быть с ней, даже через боль.

Он открыл глаза. Сжал правую руку в кулак. Медленно. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь эта дрожь была другой. Не от слабости. От решимости.

Тринадцать дней. Я найду способ. Я должен. Потому что она верит. Потому что она ждёт. Потому что она прижала мою руку к своей щеке и сказала: «Я с тобой». А я сказал: «Я не отдам тебя». И я не отдам. Даже если для этого придётся разорвать контракт. Даже если для этого придётся убить. Даже если для этого придётся умереть.

Она того стоит.

Он подошёл к двери её спальни. Остановился. Прижал ладонь к дереву, ту самую, которой она касалась. Разряда не было. Дерево не было ею. Но ему показалось, что он чувствует её тепло через стену. Или это просто надежда.

— Я найду способ, — прошептал он. Не ей, себе. Просто в пустоту. Просто чтобы слова стали реальными.

Он выпрямился. Занял свой пост у двери. Руки сцепил за спиной. Поза статуи. Поза зверя.

Но теперь зверь знал, каково это, когда тебя касается принцесса. И он не собирался это забывать. Никогда.

_____

Вечером того же дня Эля села за фортепиано. Она играла «Светлый дом», снова, в который раз. Мелодия плыла по гостиной, мягкая, грустная, как воспоминание о том, чего никогда не было. Герман стоял у стены и слушал. Она играла иначе, чем раньше. Медленнее. Тише. Как будто прощалась с этой мелодией. Как будто знала, что играет её в последний раз.

Когда последняя нота затихла, она опустила руки на колени. Посидела молча. Затем сказала, не оборачиваясь:

— Моя мама играла эту мелодию каждый вечер. Перед сном. Она садилась за фортепиано, я ложилась на ковёр у её ног и слушала. Это было самое безопасное место в мире. Ковёр у маминых ног.