Книга Летние каникулы с Боссами, страница 22 – Эмма Рейн

Я иду медленно, нарочно медленно, потому что дома меня ждут мамины сочувственные взгляды, а здесь, на пустой дороге, между двумя рядами покосившихся заборов, я могу наконец не притворяться сильной. Слёзы текут сами по себе, без всхлипов, без судорог, просто катятся одна за другой, будто открыли невидимый кран. Я не вытираю их, потому что вокруг ни души, только куры разбегаются с дороги при моём приближении, да где-то далеко мычит корова. Всё вокруг продолжается точно так же, как продолжалось всегда. Солнце садится в те же самые тополя, пахнет тем же самым парным молоком и дымом от печей. И от этого спокойного, безучастного продолжения обычной жизни мне почему-то становится ещё больнее, будто всему миру наплевать, что моё сердце только что раскололось надвое.

Гриша

Всю дорогу до города мы с Максимом молчим — так же, как молчали и в тот, первый раз, когда ехали сюда, полные надежд на месяц свободы. Только тогда молчание было лёгким, предвкушающим, а сейчас оно тяжёлое, как мокрая земля. Оно давит на грудь так, что временами хочется просто открыть окно и заорать что есть сил, лишь бы выпустить хоть немного этого невыносимого давления наружу.

— Ты как? — спрашивает Максим где-то на середине пути, впервые за час нарушая тишину.

— А ты как думаешь, — отзываюсь я глухо, глядя в окно на проносящиеся мимо поля подсолнухов, те же самые, только теперь уже клонящиеся от спелости. — Я оставил там единственного человека, ради которого готов был бы бросить всё, что у меня есть. И сделал это своими же собственными руками, произнеся вслух какие-то красивые слова про ответственность.

Максим долго молчит, вцепившись в руль так, что белеют костяшки пальцев, и я вижу, как у него едва заметно подрагивает челюсть. Но я слишком хорошо знаю брата, чтобы не распознать в этом дрожании сдерживаемые слёзы, которых я не видел у него, кажется, с самых похорон матери.

— Я знаю, — говорит он наконец тихо. — Думаешь, мне легче? Я всю ночь потом не спал, представлял, как она там одна, в темноте, плачет. А я не имею права даже подойти обнять, потому что мы сами, вслух, при ней это право у себя отобрали.

Мы въезжаем в город, и высотки, сменившие поля подсолнухов, кажутся мне сегодня особенно холодными, особенно чужими. Кажеться сама архитектура этого места создана специально для того, чтобы напоминать: здесь нет места ни стогам сена, ни ночам под звёздами, ни тому невозможному, украденному счастью, которое мы так старательно, так глупо решили похоронить в одной отдельно взятой деревне.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле машины — осунувшееся, чужое какое-то лицо, будто постаревшее лет на десять за одну эту ночь. Думаю о том, что где-то там, позади, в маленькой деревенской комнате, сейчас, наверное, тоже сидит человек с таким же опустошённым лицом. И мне физически больно от того, что я не могу сейчас оказаться рядом, обнять, сказать хоть что-то, что могло бы унять эту всеобщую боль.

Соня

Дни без них тянутся так, будто кто-то специально растянул время, как старую жвачку. Время тянется час за часом, минута за минутой. И каждая наполнена тем особым, ноющим, тупым чувством потери, которое не проходит ни от усталости, ни от работы в огороде, ни от маминых пирогов, которые она с удвоенным усердием печёт в надежде хоть немного меня утешить.