Книга Пристойное поведение, страница 90 – Кэти Андрес

Рита закрыла лицо руками и издала долгий, мученический стон.

— Прошу избавь меня от подробностей.

Она резко убрала руки, шмыгнула носом и с вызовом посмотрела на отца.

— Да! Я беременна! И я не знаю от кого! Теперь можешь начинать орать, блокировать карты и лишать меня наследства! Давай, папи, жги!

Я зажмурилась, ожидая, что сейчас прогремит взрыв. Одно дело — сказать это пьяному Марку в постели, и совсем другое — услышать эту дичь от собственной дочери при свете дня.

— Вот делать мне больше нечего, — пробормотал он, отлепляясь от столешницы и направляясь ко мне — Давай, белка, давай, опаздываем.

Полгода спустя…

Я стояла на просторной террасе нашего пентхауса, обхватив обеими руками чашку с горячим утренним кофе, и смотрела, как просыпается Москва.

Город внизу гудел, пульсировал, задыхался в утренних пробках, но здесь, на высоте птичьего полета, царил абсолютный, звенящий покой.

Я сделала глоток, прикрыла глаза и позволила утреннему ветру растрепать мои волосы.

Полгода.

Прошло всего полгода с того безумного дня, когда я сбежала из особняка Марка в одном кроссовке, а кажется, будто миновала целая вечность. Или даже несколько жизней.

Иногда я мысленно оглядываюсь назад, на ту зашуганную, колючую сибирскую девчонку в безразмерном сером худи, которая боялась собственной тени. Марк вложил в меня столько веры, столько жесткой, бескомпромиссной поддержки, что у меня просто не осталось шансов быть слабой.

Тендер мы конечно же, выиграли.

Наш консорциум разорвал конкурентов в клочья, и сейчас стройка культурного кластера кипела полным ходом.

Я официально стала не просто главным архитектором проекта, а младшим партнером в бюро Соболева. Мои чертежи воплощались в стекле и бетоне, мое имя печатали в профессиональных журналах.

Анжелика умерла три месяца назад.

Это произошло тихо. Она просто уснула и не проснулась.

Ее измученный химией и болями организм сдался. Мы не обсуждали это с Марком слишком долго — в этом не было нужды. Он сделал всё, что должен был сделать как мужчина и отец ее ребенка. Он организовал достойные похороны, молча постоял у могилы, вернулся домой, налил себе стакан виски, выпил его в тишине кабинета, а потом просто закрыл эту дверь навсегда. Отпустил. Для него это стало окончательной точкой в самой тяжелой главе его прошлого. И я была рядом.

А вот Паша исчез.

Марк не стал его бить. В этом не было смысла — бить человека, который и так всё проиграл. Соболев просто вызвал его в кабинет, швырнул ему на стол приказ об увольнении и сказал фразу, от которой у всего офиса по спине побежали мурашки: «Я не убью тебя только потому, что не хочу сидеть в тюрьме и оставлять свою женщину одну. Но если я еще раз увижу твое лицо в радиусе километра от моей семьи или моего бизнеса — я сотру тебя в порошок». И Паша ушел. Больше его имя в нашем доме не произносилось.

Зато имя Риты произносилось регулярно. Особенно последнюю неделю.

Потому что ровно семь дней назад моя неугомонная лучшая подруга, наследница империи Соболевых, родила абсолютно здорового, кричащего и требующего к себе максимального внимания мальчика.

Рита была счастлива.

Она сияла так, как не сияла никогда в жизни. В палате элитного перинатального центра, обложенная букетами размером с клумбу, она держала на руках этот крошечный пищащий сверток, а рядом с ней, сдувая с нее пылинки, сидел отец ребенка.