Книга Искатель, 2010 № 11, страница 88 – Михаил Федоров, Сергей Юдин, Александр Юдин, и др.

Мгновенная оторопь четырех оставшихся подельников, против ожиданий нунция, сменилась не паникой и малодушным бегством, а взрывом бешеной ярости. Видать, их идейный фюрер — Алексий Тереков — воспитывал не каких-то там клиентов-фанатов, на потребу собственному раздутому эго, а растил для своих секретных надобностей свору настоящих боевиков-мастиффов, готовых при необходимости разорвать в клочки любого соперника. Так-так... тоже повод к размышлению. Но это потом, а сейчас...

— Валите его, братушки!! — заорал длиннорукий коротышка. — Геть, геть!

И «братушки», исполняя команду лидера, кинулись на нунция со всех четырех сторон разом. При этом они не забывали и про свой знаменитый «боепляс», продолжая выделывать дурацкие па и коленца. Двоих плясунов он «вырубил» одновременными ударами левой ноги и правого кулака, но здоровяк-коротышка тем временем сумел-таки — вприсядку — запрыгнуть ему за спину и крепко облапил, намертво, точно стальными тисками, прижав руки к телу. Его подельник — который еще остался на ногах — от души, с чувством, въехал аль Рашиду в солнечное сплетение — и раз, и второй, и третий, — но не рассчитал, что в нынешнем состоянии тот почти не ощущает боли, точнее, она его скорее стимулирует, поэтому и не успел среагировать, когда Ассур, используя удерживающего его крепыша в качестве опоры, обхватил шею драчуна двумя ногами сразу и резко развернулся вокруг оси. Этим он достиг двойного эффекта: сломал нападавшему позвонки и повалил на землю длиннорукого. Здоровяк-коротышка, однако, не растерялся и переместил смертоносный захват своих «ковшей» на шею дознавателя. Не дожидаясь, когда этот питекантроп оторвет ему голову (а, судя по ощущениям нунция, такой исход являлся вполне вероятным), аль Рашид, не церемонясь, откусил ему нос. Правда, жевать не стал — тут же и выплюнул. Это оказалось фактическим завершением схватки: лишившийся носа вожак разжал захват и теперь с воем катался по замусоренной стройплощадке. Ассур добил его одним ударом ноги — скорее из милосердия. Чуть поразмыслив, он прикончил и последнего стохера, которому каким-то чудом удалось выжить после прямого хука правого кулака нунция. Просто в создавшихся — и, как полагал аль Рашид, не по его вине — обстоятельствах это являлось самым правильным решением. Впрочем, тот, кажется, все равно был уже не жилец. Ну, остался бы на всю жизнь «овощем», а смысл? Зачатки же милосердия у Ассура сохранялись, даже когда он пребывал в состоянии «берсерка». Которое, впрочем, уже отпускало его, сменяясь, как всегда, мучительным опустошением.

Перед уходом с «поля брани» нунций, движимый уже не бездумной яростью «берсерка», а определенным расчетом, живописно развесил тела стохеров на самых видных местах, задействовав для этого строительную технику и торчащую из земли арматуру. После чего, используя подвернувшуюся малярную кисть, а вместо краски — кровь самих «братушек», вывел поперек корпуса одного из вагончиков следующую надпись: «Привет Алешкиным братушкам от кромешников Озирхотепа!»

Расчет тут у него был не столько сложным, сколько интуитивным: он естественно не знал и не мог знать, не столковался ли Озирхотеп за время его отсутствия с личной «гвардией» майора-хранителя Истинной Веры (скорешился же он в свое время с химерами Песьего округа — бывшими своими врагами), нет ли промеж ними каких «союзных уговоренностей». А теперь-то уж наверняка война между этими силами станет неизбежной, и, следовательно, у него, Ассура, появится против Алексия — который тоже, видно, решил взяться за нунция всерьез — лишний союзник. Каковые, на самом деле, лишними не бывают. Помимо этого, аль Рашид не без основания полагал, что теперь, когда Тереков дезавуировал свои намерения, у диакона оставался лишь один путь — срочное устранение неудобного нунция «с особыми полномочиями». Во всяком случае, пока у Ассура не появилось убедительных доказательств, что за дерзким нападением на генеральского посланника стоит не кто иной, как диакон Алексий. Да и на связь с Озирхотепом ему надо было срочно выходить, а в действенность газетной заметки про «пропавшего кота египетской породы» он полной уверенности не питал.