Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 117 – Тимофей Афаэль

— Что он делает⁈ — Наташка уже не шептала. — Из кипятка — сразу в лёд! Зачем⁈

— Чтоб не переварились, — охотно объяснил Гриша в рупор. — Они же горячие, они внутри сами себя варят. А лёд им говорит всё, хватит. — Он подумал и добавил: — Это как Саша нас из бани в сугроб кидал.

Трибуны грохнули. Наташка согнулась пополам, рупор у неё ходил ходуном. Даже Демидов за судейским столом крякнул в бороду.

А Гришка уже не слушал. Начиналось самое страшное.

Он достал первое яйцо из льда и взял его двумя руками, как птенца. Внутри скорлупы оно было готово ровно настолько, насколько надо. Белок только схватился, став нежным и дрожащим, а желток остался жидким золотом. Одно неверное движение — и всё. Порвёшь белок — золото вытечет, останется тебе рваная тряпочка вместо чуда.

Гришка тихонько стукнул яйцом о стол. Скорлупа хрустнула паутинкой.

Дальше работали только пальцы. Он поддел ноготком первый кусочек, нашёл под скорлупой тонкую плёночку — она главная, за неё и тянем. Плёночка пошла, потянула за собой скорлупу. Подушечки пальцев чувствовали каждую трещинку и бугорок. Пальцы у Гришки были маленькие, мягкие, они умели держать крепко, но без силы.

Яйцо дрожало в ладошке как живое.

Он покосился на грустного дядю. Тот стоял над своим сотейником, мешал что-то сливочное, красивое — а руки у него чуть-чуть подрагивали. Дядя сердился, поэтому руки врали ему, как врёт неспокойное сердце. Гришка вздохнул. Такими жёсткими сердитыми пальцами это яйцо не почистить.

Последний лоскуток скорлупы отошёл, и на ладошке осталось голое яйцо. Оно вздрагивало от каждого движения, как щека спящего Сёмки, если её потрогать.

— Я не… — Наташка поднесла рупор и осеклась. — Дорогие гости, он его почистил. Оно же всмятку. Оно же жидкое внутри. Он его почистил, и оно целое!

Гриша бережно положил яйцо на чистое полотенце и потянулся за вторым.

Осталось пять.

* * *

Шесть голых яиц лежали на полотенце, как шесть маленьких лун.

Гришка вытер ладошки и достал из своего ящика мешочек. В мешочке были сухари — не простые, а из того самого чёрного хлеба. Папка печёт его в большой печи. Он получается чёрный, ржаной, с тмином. Когда горбушку отрезаешь тёплой, она хрустит на весь трактир. Эти сухари Гриша сушил сам, переворачивал каждое утро.

Он высыпал их в ступку. Сверху добавил щепоть сушёных грибов. Взял пестик и начал тереть.

Ступка захрустела. Из неё пополз запах — сначала тихонько, потом смелее. Гришка тёр и улыбался сам себе.

— Та-ак, — Наташа нависла над столом вместе с рупором. — А что это у нас? Чем это пахнет, признавайся!

— Сухари, — сказал Гриша. — Из папк… — он запнулся на полуслове, испугался и быстро поправился: — Из нашего хлеба, который Александр Владимирыч печёт. И грибы лесные.

— Слышали, дорогие гости⁈ Никаких заморских хитростей — чёрный хлеб и наши грибы! — Наташка втянула носом воздух над ступкой и закатила глаза. — Я вам сейчас завидую, первые ряды. До вас уже доносится, а мне тут стоять и работать!

Первые ряды засмеялись и дружно зашмыгали носами.

Гришка тем временем выставил три миски в ряд. В первую насыпал муки. Во вторую разбил запасное яйцо и разболтал венчиком. В третью пересыпал своё лесное золото из ступки. Сашка называл это «панировочная станция», но по-настоящему Грига называл это проще — сухая шубка, мокрая шубка, вкусная шубка. Перепутаешь порядок — ничего не прилипнет.