Книга Шеф с системой. Турнир пяти ножей, страница 16 – Тимофей Афаэль

Елизаров вдруг откинулся на спинку стула и расхохотался раскатистым хохотом.

— Телеги на солнце гноить? — отсмеявшись, Винный Король презрительно посмотрел на ревизора. — Мелочно работаете, господа. Думаешь, меня можно напугать бумажкой с печатью? Мои бочки стоят в погребах у половины столичных бояр. Как думаешь, что они скажут, когда Столичная Гильдия поднимет вой о том, что Государь решил придушить их главного поставщика деликатесов? Передай своему хозяину, ревизор: Елизаров не из пугливых, и Веверина я в обиду не дам. Пусть только попробует вот это все ввести. Ему небо с овчинку покажется.

Лицо Оболенского заледенело.

— Вы, Данила Петрович, сам себе хозяин, — процедил он сквозь зубы. — А Веверин живет на княжеской земле и никуда он с нее не денется.

Я медленно поднялся из-за стола, упираясь костяшками пальцев в деревянную столешницу.

— Передай своему хозяину, — мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Пусть подавится. Я скорее своими руками эти печи разломаю и рецепты в огне спалю, чем стану его цепным псом. У меня здесь люди работают, семьи кормятся. Если завтра мои телеги встанут на заставе, я заморожу стройку. Сотня злых мужиков пойдет спрашивать у твоих гвардейцев, почему им не платят. Князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт. А теперь пошел вон из моего дома.

Гвардейцы у двери угрожающе подались вперед, лязгнув оружием, но Оболенский остановил их резким жестом.

Он не ушел.

Взгляд ревизора неуловимо изменился. Из него вдруг пропал казенный холод. Оболенский тяжело вздохнул и покачал головой.

— Выйдите в коридор, — приказал он гвардейцам.

Те переглянулись, но спорить не посмели. Дверь закрылась.

Оболенский потер переносицу, и я впервые увидел перед собой не бездушного исполнителя, а уставшего, очень умного политика.

— Сядь, Веверин. И ты, Данила Петрович, перестань пухнуть от злости, здесь не купеческое Вече, — голос Оболенского звучал тихо и буднично. — Думаете, я принес эту бумагу с радостью? Я много раз объяснял Государю, что давить тебя или забирать в столицу — это резать курицу ради похлебки. Я не слепой и вижу, какую торговую паутину ты здесь сплел. Я понимаю, что твой плен обрушит доходы половины аристократии.

Он посмотрел на меня в упор.

— Но он — Великий Князь. Вчера ты накормил его мясом, которое за пять минут сняло боль от старой раны, которую столичные лекари не могли унять. И после этого ты предложил ему перенести столицу в бандитский район? Для него это стало вопросом силы и власти. Он не может позволить человеку с такой силой оставаться независимым.

— Власти? — Елизаров хмыкнул, опираясь локтями о стол. — А князь не боится, что за такие фокусы он в немилость впадет у народа? У бояр? Здесь Вольный город, а не его вотчина. Сотня злых мужиков с топорами — это не шутки. Народ такой несправедливости не поймет.

— Народ? — Оболенский горько усмехнулся. — Данила Петрович, вы матерый купец, а рассуждаете как мальчишка. Народ бунтует только тогда, когда ему жрать нечего. Если Веверин из принципа закроет печи и остановит стройку, Князь просто прикажет выкатить на главную площадь пятьдесят телег с бесплатным зерном. И громко объявит, что это жадные торгаши решили уморить Слободку голодом, а он, добрый Государь, всех спас. Кого пойдут бить мужики с топорами?