Книга Шеф с системой. Крепость, страница 92 – Тимофей Афаэль

Кортеж получился пугающе внушительным. Я ехал в авангарде с Матвеем, за нами — Ярослав с воеводой Ратибором и дружинниками Соколовых. А замыкали колонну, двигаясь чёрной тенью, пятнадцать храмовников Саввы. Когда мы проезжали через городские ворота, стражники вытянулись в струнку и смотрели на нас так, будто мимо них ехал сам Архиепископ в сопровождении армии. В каком-то смысле, политический вес этого отряда был именно таким.

К полудню мы выбрались на тракт. Зима постепенно уступала свои права.

Я чувствовал это кожей, вдыхал с сырым ветром. Снег потерял свою слепящую белизну. Он стал серым и ноздреватым. Лошади пробирались в раскисшей колее, с крыш в проезжаемых деревнях звенела отчаянная капель, а ледяной панцирь на реках пошел темными трещинами. Пахло талой водой, прелой хвоей и близкой весной.

Матвей, ехавший стремя в стремя, поправил воротник и задумчиво покосился на меня.

— Саш, а расскажи про этот сыр, который делать едем. Я всё в толк не возьму.

— Чего не понимаешь?

— Ну вот хамон — это я уяснил. Мясо, соль, ветер. Белки распадаются, вкус густеет. Попробовал тогда, когда ты принёс— язык проглотишь! — Матвей поморщился. — Но сыр с плесенью? Это же… ну, плесень. Она на гнилье растёт. Как это в рот брать?

Я усмехнулся. Правильный вопрос.

— А хамон ты как брал? Там ведь то же самое. Плесень плесени рознь, Матвей. Есть дикая, от которой еда гниёт и воняет подвалом, а есть благородная. Она продукт не портит, а меняет.

— И что она делает с сыром?

— Прорастает внутрь. Мы будем прокалывать сырные головки длинными спицами, чтобы пустить туда воздух. Плесень дышит воздухом. Она пойдет по этим каналам, создаст голубые прожилки по всему сыру. Пока она растет, она переваривает молочный жир. Выделяет вещества, которые делают вкус острым, пряным, бьющим в нос. Обычным способом такого не добьёшься. Самое главное — благородная плесень работает как щит, она не дает развиваться вредной гнили.

Матвей покачал головой, пытаясь уложить это в голове.

— Всё равно дико. Гниль — и вдруг деликатес.

— Бояре за эту «гниль» золотом платить будут, — хмыкнул я. — Он к терпкому вину идёт идеально. С мёдом особенно. Поставишь на стол — и сразу видно, что хозяин понимает толк в жизни. Игнат-каменщик должен был выстроить правильные склады. Там мы и запустим процесс.

* * *

Несколько дней спустя

Впереди показался знакомый поворот. За ним — крутой спуск к реке, а дальше, на высоком холме, высились грозные бревенчатые стены и башни крепости Соколовых.

Полгода назад я уезжал отсюда тайком. Возвращался — во главе вооруженного кортежа, с элитой Церкви за спиной и мешками серебра в седельных сумках.

Мы еще только поднимались по склону, а на надвратной башне уже засуетились. Раздался протяжный сигнал рога.

— Княжич едет! — донесся сверху зычный крик дозорного. — Ярослав Святозарович вернулся! И боярин Веверин с ним!

Ворота со скрипом поползли в стороны. Мы въехали в широкий, расчищенный от снега двор.

Со всех сторон сбегался народ, выскакивали из казарм свободные от караула дружинники. На широкое резное крыльцо главного терема, прямо в распахнутой настежь собольей шубе, не обращая внимания на весенний холодок, выскочил князь Святозар. За эти полгода в его бороде прибавилось седины, но в плечах он будто раздался еще шире, а глаза горели яростным огнем.