Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 93 – Тимофей Афаэль

Белозёров начинал терять терпение. Он приехал решать дела, а не слушать гастрономические страдания. Он и так уже все понял об этом проклятом ужине.

— Игнат Савельевич…

— Знаешь, что самое обидное? — Мокрицын будто не слышал. — Я ведь пытался. Подошёл к Кириллу после ужина, намекнул, что мог бы придержать вексель. Дать отсрочку. Думал — они оценят, будут благодарны, потом пригласят в этот их «Веверин»…

Белозёров замер.

— И что?

— А ничего, — Судья скривился так, будто откусил лимон. — Этот мальчишка, повар, он… Он мне отказал. Вежливо, но твёрдо. Сказал — не нужно. Мы, говорит, сами справимся.

Вот как, — подумал Белозёров. — Вот почему у Мокрицына такая кислая рожа. Не еда его мучает — уязвлённое самолюбие.

— Он тебе отказал, — повторил Белозёров медленно. — В услуге.

— Именно! — Мокрицын хлопнул ладонью по столу, и посуда жалобно звякнула. — Я, городской судья, предложил ему руку помощи — а он… он посмотрел на меня так, будто я попрошайка у церкви!

Белозёров откинулся на стуле и позволил себе улыбку. Ситуация становилась интереснее. Мокрицын обижен, уязвлён, жаждет мести — идеальное состояние для того, чтобы подписать любую бумагу.

— Что ж, Игнат Савельевич, — он полез во внутренний карман камзола. — Кажется, у меня есть способ восстановить справедливость.

Белозёров достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол между собой и Судьёй.

— Что это? — Мокрицын покосился на документ, не притрагиваясь.

— Приказ о досрочном погашении долга. По векселю Воронцова.

Судья потянулся к бумаге, развернул, пробежал глазами. Брови его медленно поползли вверх.

— Три дня… — протянул он. — Ты хочешь сократить срок с восьми до трёх?

— Именно.

— На каком основании?

Белозёров сложил пальцы домиком — привычный жест, который помогал ему думать и одновременно производил впечатление на собеседников.

— Основания найдутся. Угроза неплатёжеспособности должника. Подозрение в мошенничестве. — Он пожал плечами. — Выбирай любое, Игнат Савельевич. Ты же судья, тебе виднее, какая формулировка красивее ляжет в дело.

Мокрицын молчал, глядя на бумагу. Пальцы его побарабанили по столу — нервный жест, который Белозёров отметил с удовлетворением.

— Подпиши, — сказал он мягко, почти дружески. — И мы заберём «Гуся» до конца недели. Законно и без шума.

— Без шума… — эхом повторил Судья.

— Ты же понимаешь, Игнат, это в интересах города. Убрать банкрота, освободить помещение для более… надёжного владельца. — Белозёров позволил себе лёгкую улыбку. — Гильдия будет благодарна. Я буду благодарен.

Он сделал паузу, давая судье осознать сказанное. Благодарность Гильдии — это деньги. Его личная благодарность — это защита. Мокрицын знал правила игры, они работали вместе не первый год.

Судья поднял глаза от бумаги. Лицо его было странным — не испуганным, не жадным, а каким-то… задумчивым.

— Скажи мне, Еремей… — он говорил ещё медленнее, чем обычно, словно взвешивал каждое слово. — Этот повар, Александр. Он ведь готовит в «Гусе»?

— Готовит. И что?

— И если мы заберём «Гуся»… он уйдёт?

Белозёров нахмурился. Вопрос казался странным, неуместным.

— Скорее всего. Какая разница?

— Большая… — Мокрицын снова посмотрел на приказ. — Очень большая разница, Еремей.

Что-то изменилось в воздухе. Белозёров почувствовал это кожей — тот самый момент, когда послушная лошадь вдруг упирается и отказывается идти дальше.