Книга Речной Князь. Книга 2, страница 110 – Тимофей Афаэль

Бурилом молчал, тяжело дыша и переваривая услышанное. Ватага за его спиной тоже притихла, с ужасом глядя на то, что «смерть» Кормчего делает с людьми и крепким деревом.

— Там еще двое немножко живых, — подал голос Рыжий, кивнув в сторону тропы. — Одного Кормчий из самострела снял, другого Гнус рогатиной приложил. И мешки с горшками целые, мы отбили.

Атаман посмотрел на связанных беглецов, на спасенные горшки, потом снова перевел взгляд на дымящуюся реку и на нас с Бесом. Грудь его дернулась. И вдруг он раскатисто расхохотался. Эхо его смеха покатилось над темной водой.

— Рыбу глушили! — выдохнул он, утирая лицо свободной рукой. — Ну ты и сукин сын, Кормчий. Знатно вы порыбачили!

Рассвет наползал медленно, будто сама заря не хотела смотреть на то, что творилось у берега.

Останки лодки покачивались на мелкой волне, путаясь в камышах и прибрежных корягах. Кое-где ещё тлели куски дерева, и над рекой стоял удушливый дух — несло горелой смолой, жжёной серой и тошнотворно-сладким запахом палёного мяса.

На берегу царила суета. Мужики, матерясь, лезли в воду с баграми и рогатинами, цепляя то, что осталось от лодки и беглецов.

— Тащи, леший тебя дери! — хрипел Дубина, выдирая из камышей почерневший кусок борта.

— Сюда давай! И падаль эту цепляй, пока на стремнину не унесло! — рявкнул Лыко, подцепляя крюком кусок чьей-то одежды.

Мужики зло сплёвывали в воду, проклиная Крыва и его жадность.

Атаман с Волком тем временем обследовали на берегу мешки, набитые глиняными горшками. Они подбирали их прямо там, где упали убитые Гнусом и Рыжим носильщики.

— Осторожнее, — рыкнул я, подходя ближе. — Не дрова кидаете. Надеюсь, целы наши горшки. Если глина побилась — весь труд насмарку.

— Не учи, Кормчий, — огрызнулся Волк, бережно опуская свою ношу на землю. — Не звенело внутри, мы аккуратно несли.

Я стянул верёвку с горловины первого мешка и запустил руку внутрь. Горшки сидели плотно, переложенные соломой. Я достал один, осмотрел. Трещин вроде бы нет. Понюхал горловину — кислым не тянет, значит, наше зелье не просыпалось. Добро уцелело.

— Сколько там? — спросил Бурилом, вырастая за спиной.

— В этом восемь, — я затянул узел и потянулся ко второму мешку. — Сейчас погляжу.

Во втором оказалось девять штук. Итого семнадцать горшков из тех двадцати, что парни успели налепить. Одним мы лодку подорвали, а два рванули вместе с Крывом и его псами. Сволочи сами себе погребальный костёр сложили.

— Семнадцать, Атаман, — доложил я, поднимаясь с колен. — Хватит на наше дело. Припухли бы мы, если бы часть побилась.

Бурилом кивнул, но широкое лицо его оставалось мрачным, как осенняя туча.

Чуть поодаль сидел Гнус и хмуро разглядывал свою руку. Рукав рубахи был располосован от локтя до самого запястья. В прорехе багровела длинная резаная рана, уже затянувшаяся тёмной кровяной коркой.

— Это откуда прилетело? — спросил я, кивнув на порез.

Гнус сплюнул.

— Тот пёс княжий, которого я рогатиной в грудину приложил. Думал, он дошёл уже, а он живучий оказался. Крыв ему засапожник сунул, видать. Я к нему нагнулся проверить, дышит или нет, а он из-под себя железо выхватил и полоснул снизу вверх. Чуть кишки мне не выпустил, тварь.

— И что с ним?

— А что с ним, — Гнус пожал плечами, кривясь от боли. — Рыжий ему топором башку успокоил. Теперь точно не дышит.