Книга Речной Князь. Книга 1, страница 98 – Тимофей Афаэль

Мы обошли мель и вернулись на стремнину.

— Оба борта — ровный ход, — скомандовал я, бесстрастным голосом. — Держим темп.

Вёсла ударили по воде. «Чёрная кость» работала слаженно, как единый кулак. Бугай и Клещ на загребных задавали железный ритм, остальные подхватывали его без вопросов.

Через некоторое время Дар кольнул нутро тревогой. Я «увидел» в полусотне саженей впереди топляк — огромное дерево, перегородившее часть русла. Его черный, осклизлый ствол торчал под углом к поверхности, словно рогатина.

В темноте его не разглядеть, а для днища это верная смерть.

— Правый борт — табань! Левый — навались! Резко влево!

Щукарь подхватил команду мгновенно, его крик перекрыл шум воды:

— Правый — табань! Левый — навались! Живо!

«Чёрная кость» ударила не раздумывая. Их вёсла взбили воду мощно и слитно. Бугай уже тормозил, разворачивая нос, но в середине правого борта сидели двое из «белых», подменившие уставших гребцов. Один коренастый, со шрамом через губу, второй помладше, с бритым затылком.

Стоило прозвучать команде, как коренастый нарочито неловко дёрнул рукоять. Его весло лишь чиркнуло по воде, сбивая такт и тут я заметил как он выжидательно покосился на Волка.

Ждал приказа? Или просто прощупывал границы, прикрываясь мнимой неуклюжестью?

Волк даже не шелохнулся, продолжая сверлить взглядом подернутый сумраком берег. Только на следующий удар сердца коренастый неохотно вложился в гребок как надо. Всего один миг задержки — жалкая заминка, которую так легко списать на усталость или скользкое дерево, но на стремнине она едва не стоила нам жизни.

— В такт, суки! — заорал Бугай, не оборачиваясь. — ТАБАНЬ!

Я всем весом навалился на рукоять рулевого весла, помогая развороту. Корму нужно было бросить вправо, нос — влево. Левая рука полыхнула огнем, боль прострелила мясо до самых пальцев, но я лишь процедил ругательство. Ослаблять хватку нельзя.

Ушкуй отзывался тяжело. Топляк приближался неумолимо. Дар рисовал его четко: черное бревно под водой, нацеленное острым обломком прямо в дубовые доски.

Пять саженей… Две…

— НАВАЛИСЬ, ГАДЫ! — в голосе Щукаря прорезался настоящий страх. «Чёрная кость» рванула весла так, что уключины хрустнули. «Белые» тоже нажали — помирать дураков не было.

Ушкуй резко, с глубоким креном рыскнул влево. Смертоносная коряга пронеслась по правому борту. Я «почувствовал», как она скользнула буквально в локте от обшивки.

Я с шумом выдохнул, чувствуя, как дрожат от дикого перенапряжения руки. В груди клокотала злость.

Я перевел взгляд на правый борт. Тот самый коренастый боец со шрамом продолжал грести с невозмутимым лицом. Ни один мускул на его ряшке не дрогнул, словно не он только что чуть не пустил всех нас на дно своей игрой в дурачка.

Кулаки чесались. Хотелось бросить руль и выбить ему зубы, но я одернул себя. Атаман запретил пускать кровь до конца похода. Прямой мордобой сейчас сыграет на руку Волку. Но и глотать это дерьмо молча я не собирался.

— Эй, шрамованный, — мой голос разорвал тишину.

Боец медленно повернул голову. В его глазах плескалась наглая насмешка — мол, что ты мне сделаешь, я просто весло не удержал.

— Еще раз у тебя весло в руках «скользнет», — произнес я негромко, но так, чтобы слышала вся ладья, — я ушкуй так доверну, что следующий топляк пропорет борт прямо под твоей жопой.