Книга Речной Князь. Книга 1, страница 128 – Тимофей Афаэль

— И что ты думаешь? — спросил я тихо. — Кто кого?

Щукарь задумался, глядя на угли, а потом проговорил:

— Не знаю. Атаман сильнее опытом и уважением, но Волк моложе, злее. Если Атаман оступится — Волк его сожрет. Если Атаман удержит хватку — Волк будет ждать. Или сломается и уйдет искать удачи в другое место.

Он поднял на меня тяжелый взгляд:

— А ты… ты сейчас между молотом и наковальней. Атаман тебя ценит, пока ты даешь прок. Волк тебя ненавидит, потому что ты стоишь у него на дороге. Если Волк возьмет верх — ты первый, кому он пустит кровь. Понимаешь?

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

— Тогда будь осторожен. Спи вполглаза.

Мы помолчали. Огонь в очаге догорал, бросая пляшущие тени на бревенчатые стены. Гнездо за окном затихало.

— И вот что, Кормчий… мне неважно, что ты там на самом деле помнишь, а что забыл. Ты ведешь корабль, приносишь добычу, ты не крыса. Это важно. А твое прошлое… — он пожал плечами. — Река взяла его. Пусть там, на дне, и лежит. Меньше знаешь — дольше живешь.

Он встал, потянулся до хруста:

— Всё, хватит лясы точить. Тебе отдыхать надо, ты цветом как утопленник. Только в баню сходи сначала. Парная еще теплая, я велел оставить. Смоешь с себя кровь да грязь, а то спать ляжешь — кошмары замучают.

Я посмотрел на свои грязные руки.

— Спасибо, старик.

Разговор со Щукарем был долгим, но нужным. Теперь есть о чем поразмыслить.

— Схожу к женщинам, — сказал я. — Обещал. Да и одежду надо добыть, не в рванье же ходить.

* * *

В окне поварни ещё горел тусклый свет. Я постучал. Дверь открыла Зоя. Увидев меня — перевязанного, умытого от грязи, но всё еще серого от усталости — она выдохнула с облегчением.

— Пришел…

— Я же обещал.

В избе пахло хлебным духом и сушеными травами. Дарья встретила меня у стола и взгляд ее был теплым.

— Живой, мастер. Ну, проходи. Садись.

— Некогда рассиживаться, — начал было я, опуская добычу на лавку.

— Цыц! — прервала меня Дарья властно, но без злобы. — Сначала поешь. На тебе лица нет, краше в гроб кладут. Дела потом.

Я хотел возразить, но нос уловил запах. На столе стояла миска с густющей ухой, с большими кусками рыбы внутри. Рядом лежал пирог и плошка с квашеной капустой.

Они накрыли стол как для дорогого гостя. Как для своего, вернувшегося из сечи.

— Ешь, — Зоя подвинула мне ломоть хлеба, глядя с заботой. — Пока горячее.

Спорить сил не было. Я сел и начал есть. Каждая ложка возвращала меня к жизни, разливаясь жаром по телу.

Женщины сидели напротив, подперев щеки руками, и смотрели как я ем. Пожалуй, в этом молчании было больше близости, чем в любых клятвах.

Когда миска опустела, я откинулся на бревенчатую стену, чувствуя блаженную тяжесть в животе.

— Спасибо, хозяюшки… Оживили.

— На здоровье, — улыбнулась Дарья уголками губ. — Теперь показывай, чего принес. Небось, опять рыбу?

Я молча развязал узел. Достал плотный мешок и стукнул им о доски стола.

— Не рыбу. Соль.

В избе повисла тишина. Дарья робко протянула руку, коснулась грубой ткани, словно не веря.

— Соль… — прошептала она. — Так много? Ярик, ты…

— Чистая, — сказал я тихо. — Слушайте меня внимательно. В общий барак я её не понесу. Пусть у вас лежит. Вам я верю как себе.

— Сбережем, — твердо кивнула Дарья, со всей серьёзностью глядя на меня. — Спрячу под печь, ни одна собака не унюхает.