Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 17 – Аурика Рейн

Они помнят. Они помнят, потому что её имя на этой странице. Потому что эту книгу кто-то открыл на этой странице и оставил. Для меня. Кто-то ждал. Месяцы, может годы, ждал, пока я приду и прочту.

И значит, я не дочь барона Линар.

И значит моя кровь не та, которую я считала своей.

И значит…

Я поднимаю глаза от книги. В дверном проёме скриптория стоит Силен. Руки в земле, борода всклокоченная, глаза бесцветные, прозрачные, как горная вода. Он смотрит на меня и на раскрытую книгу, и на его изрезанном шрамом лице впервые за три месяца появляется выражение.

Не улыбка. Что-то большее. Что-то, от чего у меня перехватывает горло и медальон обжигает ключицу.

Он шепчет. Я почти не слышу, губы едва двигаются, и слова тонут в тишине скриптория. Но я разбираю два слова. Два слова на том самом старом языке, на котором Бренна пела мне колыбельные, на языке, которого я не знаю, но узнаю, словно говорила на нём в глубоком детстве – и забыла.

“Добро пожаловать.”

Печать поддаётся на третью ночь.

Я не планирую это. Просто прихожу в скрипторий позже обычного, когда послушницы уже спят, и свечи догорают до огарков, и тишина такая плотная, что слышно, как потрескивает воск. Подхожу к двери за занавеской. Кладу ладонь на печать, как делала уже дважды, просто чтобы почувствовать холод и ответное тепло медальона. Ладонь ложится, медальон вспыхивает жаром, и печать трескается. Сухо, коротко, как ореховая скорлупа, и тёмно-синие осколки сыплются на пол, на мои босые ноги, на каменные плиты.

Я отдёргиваю руку. Стою. Смотрю на дверь, которая больше не заперта.

Сердце колотится так, что я слышу его в ушах.

Оглядываюсь.

Скрипторий пуст. Единственная свеча догорает на моём столе. Тени лежат длинными полосами по стенам, и в углах темнота такая густая, что кажется живой.

Я толкаю дверь, она открывается внутрь, бесшумно, словно петли смазывали совсем недавно. За ней темнота и запах, от которого у меня перехватывает дыхание. Пыль. Старая бумага. Кожа переплётов. И что-то ещё, сладковатое, знакомое, от чего щиплет в носу и горло сжимается. Зимние розы. Тот самый запах, что был на письме матери, тот самый, что я помню с детства, хотя не знала, откуда он.

Беру свечу со стола и вхожу. Комната маленькая, низкая, без окон. Стеллажи вдоль стен, от пола до потолка, забитые книгами, свитками, шкатулками. Пыль лежит толстым слоем на всём, кроме одной полки – средней, на уровне глаз. Там стоят три книги и перед ними чисто, ни пылинки, словно кто-то протирал это место каждый день годами. Как стол с раскрытой книгой в скриптории. Тот же невидимый хранитель.

Ставлю свечу на край полки и беру первую книгу. Тонкая, в мягкой обложке, без названия. Открываю. Почерк мелкий, быстрый с наклоном вправо, буквы острые, как птичьи следы на снегу. Чернила бурые от времени, но текст читается.

Первая страница: "Дневник Эйры. Год 1498-й от Основания. Аббатство Серых Сестёр. Четвёртый месяц".

Руки дрожат. Я прижимаю книгу к груди и стою так долго, закрыв глаза. Медальон горячий. Сердце стучит в горле. Под веками темно и тихо, и если не двигаться, можно представить, что мать стоит рядом и держит эту же книгу, и пальцы её касаются тех же страниц.

Сажусь на пол, прямо на пыльные плиты, прислоняюсь спиной к стеллажу и начинаю читать. Мать писала коротко, без украшений, как будто торопилась записать и бежать дальше.