Книга Опрокинутый в жизнь, страница 92 – Алексей Небоходов

— Маша не любила эту ракушку, — вдруг сказал Петя, не поднимая глаз. — Говорила, что она слишком простая. А я говорил — нет, она особенная. Видишь, если посмотреть на свет, внутри как будто что-то живёт.

Кира подошла, села рядом, соприкасаясь с Петей плечом. Он поднёс ракушку к настольной лампе, поворачивая так, чтобы свет проникал внутрь, — и действительно, в глубине перламутровой спирали что-то дрожало, переливалось.

— Ольга всегда говорила, что ракушки — это дома, где больше никто не живёт, — продолжал Петя, и голос его был тихим, чуть хриплым, но спокойным. — Но дома помнят тех, кто в них жил. Поэтому, когда берёшь ракушку, нужно с ней разговаривать. Уважать её память.

Он замолчал, поглаживая ракушку большим пальцем — бережно, осторожно, как живую.

— Ольга была добрая, — сказал он после долгой паузы. — Когда делала уколы, всегда говорила, что я самый храбрый пациент. И конфеты приносила. Лимонные. Кисло-сладкие, с начинкой. А Маша… Маша была сильная. Вот такая.

Петя сжал свободную руку в кулак, показывая силу, и Кира невольно улыбнулась — жест был таким по-детски искренним, таким Петиным.

— Однажды, когда мы были маленькие, — продолжал Петя, — какие-то мальчишки отобрали у меня книжку. А Маша пришла и отобрала её назад. Трое мальчишек, а она одна. Но они испугались. Потому что Маша никогда не боялась. Она и в этот раз не боялась. Я знаю.

Последние слова он произнёс совсем тихо, но с такой убеждённостью, что у Киры перехватило дыхание. Она обняла Петю, осторожно, не желая его спугнуть. Он прижался к её руке — не цепляясь, не требуя ничего, а с той доверчивостью, какая бывает между людьми, которые научились утешать друг друга молча.

Кира погладила его по волосам. За эти недели они притёрлись друг к другу, научились угадывать, что нужно другому, находить покой в простых, ежедневных вещах. Петя знал, что Кира любит кофе без сахара по утрам, а вечером — травяной чай с ложкой мёда. Кира знала, что Петя всегда ест хлеб, отламывая маленькие кусочки, а не откусывая, и что прежде чем уснуть, он должен трижды похлопать подушку.

Эта квартира стала для них единственным местом в городе, где ещё можно было дышать. Здесь горе выражалось по-другому: в том, как Кира ставила на полку новую ракушку, найденную на пляже;, в том, как Петя без просьбы заваривал ей чай, когда она допоздна работала над фотографиями, в том, как они сидели на балконе, глядя на море, и молчание между ними было привычным и тёплым.

— Я думаю, что Маша и Ольга сейчас где-то вместе, — вдруг сказал Петя, возвращая ракушку на полку, к остальным. — Может быть, на каком-то большом пляже, где никогда не кончается лето.

Кира кивнула, не находя слов. Вера Пети была простой и ясной — без сомнений, без мучительных «за что?» и «почему?».

— Чай готов, — сказала она, поднимаясь. — И есть печенье с корицей, которое ты любишь.

Петя улыбнулся — впервые за весь вечер. Улыбка была усталой, но настоящей, и у Киры от нежности сжалось горло.

Тем временем в квартире Димы свет был приглушён до минимума — горела только лампа в углу, отбрасывая на стены длинные неровные тени. Воздух стоял тяжёлый от табачного дыма и запаха спиртного, у стены выстроились пустые бутылки.

Мила убрала тарелки с почти нетронутой едой. Движения у неё были механическими, без привычной энергии. Дима сидел в том же кресле, в той же позе, только теперь смотрел на стоящий перед ним на столике стакан с водкой — полный, нетронутый, будто даже поднести его ко рту было слишком большим усилием.