Книга Опрокинутый в жизнь, страница 8 – Алексей Небоходов

Старик Михалыч, бывший капитан рыболовецкого судна, а теперь просто пенсионер с самым большим в городе уловом баек о советских временах, привычно расположился у стойки. Он выбивал корявыми пальцами едва слышный ритм по стакану с водкой, который Семён поставил перед ним, даже не спрашивая заказ.

— Как море сегодня? — спросил бармен, хотя прекрасно видел ответ по влажным пятнам на куртке Михалыча.

— Неспокойное. Волна идёт с запада, к вечеру шторм будет, — старик опрокинул стакан одним движением, жадно. — Ставь ещё одну, от такой погоды в костях ломит.

В другом конце зала сидели четверо грузчиков с консервного завода — единственного предприятия в Сегадайске, которое продолжало работать после девяностых. Они говорили громко, хрипло после утренней смены, курили и пили пиво из больших кружек.

У входа, за столиком, который вечно шатался из-за неровного пола, сидели две продавщицы из универмага. Они обычно заходили перед рабочей сменой выпить по чашке кофе, который в «Маяке» был ужасен, но стоил дешевле, чем в новой кофейне на центральной площади. Кофе здесь готовили в турке, засыпая туда порошок непонятного происхождения, но женщины не жаловались — для них важнее была возможность обсудить последние сплетни.

Дверь снова открылась, впуская серый свет и Татьяну Петровну — местную пенсионерку, которую за глаза называли «Всевидящее око». Она знала всё обо всех, а чего не знала, то додумывала с таким убеждением, что потом сама верила в собственные выдумки. Ходили слухи, что она ведёт дневники с наблюдениями о соседях, с точными датами и временем происшествий — от супружеской измены до неоплаченного кредита.

Татьяна Петровна вошла, держа под мышкой неизменный блокнот в потрёпанной обложке, а на поводке — старого мопса по кличке Кузя, жизнь которого состояла из сна, еды и неторопливых прогулок по периметру двора. Собака, явно привыкшая к маршруту, включавшему ежедневный визит в «Маяк», сразу направилась к дальнему столику, устроилась под табуретом и мгновенно заснула.

Хозяйка, напротив, была полна энергии. Она быстро оглядела зал, отметила всех присутствующих и приготовилась выдать первую порцию свежих новостей.

— Семён Аркадьевич, — обратилась она к бармену с той важностью, с которой могла бы обращаться к президенту страны, — что-то происходит в нашем городе. Я сегодня слышала, как Марь Иванна говорила с участковым. Про набережную и скорую помощь.

Семён пожал плечами, привычный к тому, что каждый день в интерпретации Татьяны Петровны начинался с драмы.

— Мало ли что. Может, какой турист перебрал и в море полез.

— Ставлю сто рублей, что это Верка из третьего дома опять своего благоверного выгнала, а тот на набережной ночевал, — хохотнул один из грузчиков.

— Не Верка, а Вера Сергеевна, — поправила пенсионерка с укоризной. — И не в этом дело. Там что-то серьёзное. Я видела машину полиции и труповозку.

Последнее слово она произнесла со значением, и в баре стало заметно тише. «Труповозка» в маленьком городке — слово почти табуированное, особенно после печально известной серии самоубийств среди рыбаков три года назад, когда уловы упали до критического минимума.

— Да ну, брехня всё это, — махнул рукой Михалыч, но как-то неуверенно, пытаясь отогнать саму возможность новой беды.