Книга Опрокинутый в жизнь, страница 27 – Алексей Небоходов

Тяжёлые шторы на окнах, не пропускающие свет. Тусклые лампы дневного света, от которых лица казались мертвенно-бледными. И глаза — точно такие же доверчивые, распахнутые, как у того мальчика на пляже, только на лице с мягкими чертами человека с синдромом Дауна. Глаза Толика, которого Кира оставила там, за закрытой дверью интерната.

— Кирочка, ты придёшь завтра? — голос звучал так ясно, точно это было вчера, а не пять лет назад.

— Конечно, приду, — соврала она.

Дверь закрылась с глухим звуком, отрезая от брата. Кира пошла по длинному коридору, вжав голову в плечи и ускоряя шаг, но всё равно слышала, как Толик зовёт её по имени, и голос становился тише с каждым шагом, пока не растворился в стерильной тишине.

Девушка моргнула — и прошлое отпустило. Она снова стояла на пляже Сегадайска, чувствуя под ногами горячий песок, слыша крики чаек и плеск волн. Кадр с семьёй был уже упущен — они ушли дальше по берегу, превратившись в точки на фоне воды. Их место заняли другие — загорелые дочерна местные подростки с мячом, группа пенсионеров в панамках, женщина, кричащая на ребёнка за упущенное в песок мороженое.

Пальцы крепче сжали камеру. Фотография — способ смотреть на жизнь, не принадлежа ей. Способ делать вид, что снимаешь чужое существование ради искусства, а не потому, что своё рассыпалось — и непонятно, как собрать.

В Санкт-Петербурге Кира работала в фотостудии, снимала свадьбы, корпоративы, детские праздники. Ремесло, которое можно делать без души — только глазами и руками. Каждую минуту этой работы она ненавидела, но продолжала, потому что нужны были деньги на интернат для брата. А потом сломалась. Не смогла в очередной раз открыть дверь и увидеть глаза Толика, полные надежды. Забрала трудовую книжку, сняла все деньги со счёта и купила билет в никуда.

Сегадайск оказался этим «никуда» — маленький приморский городок на краю карты, где никто не спрашивал, откуда она и почему переехала в разгар сезона, купив небольшую квартиру с видом на море. Здесь Кира продолжала фотографировать, но уже не за деньги, а будто выполняя ритуал — определённое число кадров в день, определённые сюжеты, определённый порядок обработки.

Девушка подняла «Никон» снова, ловя горизонт — чёткую линию между синим и голубым, между водой и небом. В такие моменты становилось легче — когда изображение в видоискателе сводилось к простым формам, ясным линиям, понятным композициям. Ничего лишнего. Ничего, что обязывало бы.

Кира повернула объектив в сторону одинокой фигуры у кромки воды. Мужской силуэт на фоне прибоя — ещё один кадр в коллекцию человеческого одиночества. Мозг фотографа уже выстраивал композицию: небольшая фигура, море, линия горизонта пополам — верх и низ, небо и вода. Только когда палец почти нажал на спуск, незнакомец обернулся, и лицо, попавшее в фокус, заставило руку замереть.

Первое, что Кира заметила — глаза. Широко расставленные, с лёгкой раскосостью, смотрящие с открытостью, какой не бывает у взрослых. Затем — черты лица: приплюснутый нос, полные губы, слегка увеличенный язык, виднеющийся между приоткрытыми губами. И всё вместе — выражение такой беззащитности, что перехватило дыхание.

Камера опустилась. Ноги ослабли, в груди стало тяжело. Кира узнала этот взгляд — такой же, как у брата, с тем же доверчивым ожиданием, с той же незащищённостью перед миром, который слишком часто бывает жесток к тем, кто не похож на других.