Книга Опрокинутый в жизнь, страница 154 – Алексей Небоходов

Какая-то женщина высунулась из окна второго этажа, подперев подбородок рукой. Нина за прилавком отвлеклась от покупателей и смотрела не на Киру, а на Петю — в этом взгляде читалось всё разом: и любопытство, и жалость, и та особая брезгливая опаска, которая заводится в маленьких городах быстрее плесени.

Петя не смотрел ни на кого. Он шёл прямо к скамейке, где сидела Кира, и видел только её. Кира поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы он заметил её слёзы, но ничего поделать не могла. Глаза наполнились влагой, мир вокруг сделался размытым. Она встала, потому что сидеть больше не было сил.

Петя подошёл вплотную. На секунду задержался, будто не знал, что делать дальше. Потом крепко взял Киру за руку — так, как берут тех, кого боятся потерять. Ничего не сказал, просто вложил ей в ладонь ракушку. Кира почувствовала: тёплая, нагретая его пальцами.

Они стояли рядом, и Кира думала только о том, какая горячая у него ладонь и как странно, что ракушка так нагрелась в его кулаке, а всё вокруг — участок, чайки, люди у киоска — стало далёким и ненастоящим, как шум за окном, когда засыпаешь.

Кира смотрела на его лицо, на царапину на лбу, на губы, которые дрожали, хотя он держался изо всех сил. Петя не знал, как положено смотреть на женщину в такие моменты, и поэтому смотрел, как умел — прямо, не моргая, так что у Киры перехватило горло.

— Хороший день, — сказала Кира. Голос прозвучал глухо, но уверенно.

Петя кивнул. Он, кажется, понял.

Рядом кричали чайки, на втором этаже кто-то захлопнул окно, в киоске Нина продолжала отпускать товар покупателям. А Кира продолжала держать руку Пети, и ракушка в её ладони давила на линию жизни тёплым ребристым краем — единственное конкретное, за что можно было держаться в этом дне.

«Хороший день», — подумала Кира. И решила: будет только так.

День начинался обыкновенно. Вскоре после восьми Петя вышел из дому и направился на пляж — как делал каждое утро, даже после вчерашнего допроса.

— Я всего на час, — сказал он, на ходу натягивая кепку. Кира подумала, что он сказал это не ей, а самому себе, будто пытаясь закрепить незыблемость ритуала, чтобы мир снова стал предсказуемым. Она кивнула, не стала останавливать. Пусть ходит за ракушками, если это единственное, что сейчас даёт ему опору.

Квартира опустела, и тишина после вчерашнего казалась странной, почти невозможной. Кира стояла посреди комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию. На подоконнике выстроились ракушки — белые рядом с белыми, розовые — с розовыми, крупные — с мелкими. Каждый вечер Петя переставлял их, менял местами, подчиняя логике, доступной ему одному. Кира никогда не понимала системы, но наблюдала за этими перестановками внимательно — только так удавалось понять, что творится у него в голове.

Утреннее солнце било в окно наискосок. Свет выхватывал ракушки на подоконнике, и они казались почти невесомыми, как бумажные. Лаванда пахла по всей квартире — Кире нравилось, что даже в самые серые дни этот дом сохраняет запах сухой травы и моря.

Она прошла на кухню, раздумывая, что приготовить на обед. Петя всегда возвращался с пляжа голодным, а сегодня его уж точно не стоило расстраивать. На краю стола стояла синяя чашка с нарисованным маяком. Петина. Кира до сих пор удивлялась, насколько прочно эта простая вещь вошла в его жизнь. Она купила её задолго до Пети — просто потому, что понравилась. Чашка стояла на полке среди других, ничем не примечательная, с маяком на боку. Но в тот день, когда Петя впервые остался у неё ночевать, он взял именно её — и с тех пор пил только из неё. Эта чашка стала его. Она как бы подтверждала для него постоянство мира. «Это не та», — говорил он всякий раз, когда Кира пробовала подсунуть ему другую. И она не спорила. Потому что он был прав.