Книга Опрокинутый в жизнь, страница 145 – Алексей Небоходов

Мила потушила свет, и коридор встретил её привычным скрипом половиц.

Звонок в дверь раздался мягко, даже как-то округло — старый советский звонок, чей звук за годы оброс таким количеством воспоминаний, что стал частью квартиры наравне с трещинами и скрипами. Мила замерла на секунду, привычно поправила рукав кофты и двинулась к двери — не спеша, будто заранее знала, кто за ней стоит.

За последние недели она ожидала звонка каждый вечер. Привычка встречать гостей или, по крайней мере, быть готовой к их появлению была у Милы в крови: в её доме ни разу не случалось так, чтобы человек стоял на пороге и не был впущен. Тем более она его ждала.

Плечи опустились, она выдохнула, на лице появилась мягкая улыбка, и в голосе мелькнуло едва уловимое облегчение, когда она прошептала: «Наконец-то…»

Открыв дверь, Мила жестом пригласила гостя войти, отступила вглубь квартиры, почти не глядя на него — важнее было не сбить привычную последовательность вечера.

Гость прошёл внутрь, снял обувь, повесил куртку на крючок. Всё происходило без слов, плавно — годами отработанный ритуал, где каждое движение знакомо обоим.

— Садись, — сказала Мила, не оборачиваясь, уже направляясь к плите. — Сейчас свежий чай заварю.

Гость сел за стол, чуть сдвинув чашку, которая, по её сценарию, должна была ждать именно его. Он не делал лишних движений — просто смотрел, как она отрезает лимон, раскладывает печенье, добавляет в чай сахар из старой сахарницы, которую ещё мама притащила с дачи в конце девяностых.

— Как на улице? — спросила она, не столько ради информации, сколько, чтобы заполнить повисшую паузу.

— Свежо, но не холодно, — ответил он. — Чайки с ума сходят, но уже не так, как на прошлой неделе.

— Значит, к дождю, — она улыбнулась и села напротив.

Первое время они просто молчали: ели печенье, пили чай, слушали тиканье часов и тихий звон ложечек о фарфор. Молчали так, как молчат люди, которые давно перестали бояться пауз друг с другом.

— Как у тебя? — спросил гость, глядя ей в глаза чуть дольше, чем требуется для вежливости.

— Работа как всегда, — отмахнулась она.

— У нас то же самое, — кивнул он.

Мила посмотрела на него с едва заметной усмешкой: из них двоих именно он всегда больше боялся за других, чем за себя. Даже сейчас, когда страх стал в городе обычным состоянием, он говорил о чужом горе с такой личной интонацией, будто речь о его собственных близких.

Она поправила волосы, провела ладонью по щеке и вдруг спросила:

— Ты ел что-нибудь сегодня?

— Перекусил на работе, — соврал он, как всегда.

Мила подалась вперёд, нарезала пару кусков сыра, пододвинула тарелку. Гость не возражал, но взял еду с таким видом, словно делал это исключительно ради неё.

— Я уже привыкла готовить на двоих, — сказала Мила, чтобы разрядить неловкость. — Чайник даже специально побольше купила.

— Ты молодец, — он улыбнулся, и от этой улыбки у него разгладился лоб и лицо стало моложе лет на десять.

Разговор медленно утекал в бытовое русло: обсуждали, как плохо работает городской транспорт, как в магазине опять подорожал хлеб, как в соседнем дворе кто-то повесил скворечники и теперь по утрам невозможно спать. Мила смеялась даже на самые банальные шутки, иногда прикрывая рот ладонью — не потому что старалась казаться весёлой, а потому что без смеха страх подбирался ближе, и она это знала.