Книга Опрокинутый в жизнь, страница 137 – Алексей Небоходов

Блокнот раскрылся на последней исписанной странице. Мелкие буквы, торопливые заметки — обрывки разговоров, детали с мест преступлений, хронология, то сходящаяся в чём-то, то разбегающаяся. Вроде всё записано по форме, по протоколу, но за строчками стояли лица — тех, кого он допрашивал, и тех, кого уже не допросишь.

Запись разговора с Димой — краткие, рубленые фразы, отражающие его состояние. Дима огрызался на каждый вопрос, щитом выставляя грубость. Он любил Машу, пусть сам себе не всегда в этом признавался. Алиби у него на день её смерти есть, на дни других убийств — сомнительное. Пьёт не просыхая, срывается, грозится отомстить. Достаточно ли этого, чтобы заподозрить в убийстве?

Заметки о Коле — тихом, незаметном, придавленном горем после смерти Светы. Исчез на несколько дней, потом объявился — осунувшийся, с потухшим взглядом. Говорил, что ездил к родственникам в соседний городок, но проверка показала — никаких родственников там у него нет. Протасов подчеркнул эту строку дважды.

Ваня — душа компании, шутник, балагур. А теперь — молчаливый, опустошённый. Наташа была его девушкой. В ночь её убийства они поссорились — соседи слышали крики из квартиры. Он утверждает, что был дома, спал. Никто не может этого подтвердить.

Сергей. Собранный, ровный — даже сейчас, когда вокруг паника и страх. Протасова это настораживало. Физически крепок, хладнокровен. Странная власть над всей компанией — они слушают его, подчиняются неосознанно. Идеальные алиби на все дни убийств, вот именно — идеальные.

И наконец, Петя. Со своим собиранием ракушек, детской непосредственностью и неуклюжестью. Одна из его ракушек оказалась рядом с телом Светы — и Протасов четвёртый день не мог объяснить себе, как она там очутилась.

Он перелистнул страницу и уставился на чистый лист. Факты, детали, подозрения — всего хватало, а выводов не было. Ни одной версии, связующей всё воедино, ни одной догадки, в результате которой разрозненные куски сложились бы в целое.

В этот момент к нему подошёл Сомов — появился неожиданно, хотя его грузная фигура обычно не располагала к незаметности. Просто Протасов задумался и не услышал шагов.

— Всё ещё работаете, Виктор Николаич? — Сомов опустился рядом на скамейку, которая чуть слышно скрипнула под его весом. — Даже на прогулке от дел не отрываетесь?

— Да какие тут прогулки! — вздохнул Протасов, захлопнув блокнот. — Времени нет. Давят сверху. Требуют результатов.

— Всегда так, — Сомов достал из кармана знакомую жестянку с леденцами. — Когда результатов нет — требуют. А когда есть — принимают как должное. Угощайтесь.

Протасов машинально взял конфету — яблочную, кислую. Развернул медленно.

— Мила что-нибудь рассказала? — спросил он, вспомнив, что Сомов собирался навестить девушку.

— Кое-что, — неопределённо ответил Сомов. — Но ничего конкретного. Ещё один фрагмент, который пока непонятно, куда приложить.

Оба посмотрели на темнеющее небо, где первые звёзды пробивались сквозь вечернюю дымку. Город замирал. В окнах зажигался свет — жёлтые прямоугольники в сгущающейся темноте, за каждым — чья-то жизнь и запертый на ночь страх.

— Кто-то из них знает правду, — тихо сказал Протасов. — Кто-то видел, слышал, а кто-то догадывается. Не может такого быть, чтобы пять человек погибли, а никто ничего не заметил.