Книга Художник, страница 9 – Джек Тодд

— Нет, – без намека на эмоции отвечаю я. Прячусь за объемным воротником черной толстовки, натягиваю рукава до самых кончиков пальцев. Больше всего хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда, а то и вовсе провалиться под землю, лишь бы никогда больше не появляться ни в школе, ни дома. – Смотрите, как бы за вами кто не пришел.

Время от времени меня посещают и такие мысли. Когда кто-нибудь пытается сделать мне больно, когда я сплевываю кровь на кафельный пол в школьном туалете и пытаюсь привести себя в порядок после драки, когда уверенный и всегда такой понимающий голос в голове утверждает, что это правильно, ведь нет ничего зазорного в том, чтобы ответить болью на боль. Поэтому я стараюсь бить в ответ, но не всегда справляюсь.

И лишь глубоко в смелых фантазиях я медленно заставляю их всех, одного за другим, вопить от ужаса. Всех, кто много лет не давал мне спокойно жить. И даже отец – урод, который не в силах ни проявить участие, ни просто поговорить со мной по-человечески, – там получает свое.

Кто-то из ребят скидывает лежащие на столе учебники и несколько раз топчется по ним грязными кроссовками. Я устало прикрываю глаза. Книги-то в чем виноваты? Папаша без проблем оплатит новые, но неужели кто-то из идиотов-одноклассников и правда думает, будто меня расстроит испорченный учебник?

— Поогрызайся еще, – возмущенно тянет Майкл Милли – главный заводила класса в тех самых грязных кроссовках. Меня от него подташнивает, но по застывшему в груди безразличию так и не скажешь. С годами просто осточертело выражать эмоции – и это раздражает придурков вроде Майкла еще сильнее. – Таким, как ты, положено знать свое место, Гласс. Сиди себе, не высовывайся и слушай, что говорят нормальные люди, – тогда, может, и дотянешь до выпуска целой и невредимой.

Он самодовольно и некрасиво смеется, а из-под изуродованных герпесом губ выглядывают неровные зубы с брекетами. И кто же эти «такие, как я», Майк? Чем я так сильно отличаюсь от девчонок вокруг? Да, у меня не получилось завести друзей, мне так и не удалось вписаться ни в одну из устоявшихся компаний, но в остальном я точно такой же подросток, как и все, – со своими проблемами и переживаниями. Хожу в школу, корплю над домашними заданиями и провожу свободное время у психиатра или в стенах удаленной от города тюрьмы.

Вот здесь-то и начинаются проблемы, да? Я не дура, сама все понимаю. О том, сколько лет я хожу к психиатру, не знает только ленивый, да и о том, что я не могу отпустить своего монстра, – тоже. Говорят, я должна забыть его, должна ненавидеть. И я ненавижу – кто бы знал, как сильно! – только что толку, если это не помогает?

Никто, кроме него – неважно, говорим мы в тюрьме или у меня в голове, – не желает ко мне прислушиваться. Никто, кроме него, не смотрит на меня как на человека, а не как на сломанную игрушку, которую попросту жалко выкинуть, ведь в нее вложено много денег. Иногда кажется, будто я мешаю и отцу, и одноклассникам, и даже доктору Браун. А ведь ей вообще-то платят за то, чтобы она слушала меня несколько раз в неделю.

«Не сомневайся, дорогая, мне ты не мешаешь», – знакомый голос отзывается мгновенно. Я и не ждала, что он будет молчать, но как же раздражает. Он меняется, становится совсем другим против моей воли, и я уже не знаю, с кем из раза в раз разговариваю.