Книга Я ухожу, страница 123 – Дмитрий Билик

Незнакомец улыбнулся. И неожиданно стал не таким неприятным. Будто всю нечеловечность у него выключили по щелчку пальцев. Людмила даже на мгновение растерялась подобному хамелеонизму.

Короткостриженный потянулся к внутреннему карману кожанной куртки и выудил старенькое портмоне с затертыми углами. Вот только вместе с этим выпала и другая занятная вещичка – еще не распечатанная чекушка какого-то дешевого коньяка. Такие обычно продаются в ценовой категории в ста рублей, иногда даже дешевле. А название подобных напитков лучше не запоминать. Только если для окулиста, на заданный вопрос: «При каких обстоятельствах потеряли зрение?».

Бутылка глухо упала на пол, привлекая внимания остальных пассажиров, но при этом не разбилась. Незнакомец довольно ловко подобрал ее, сунув обратно и виновато протянул Людмиле сотенную купюру. Даже шея у него покраснела, словно он стеснялся собственного внезапного разоблачения. Или не хотел, чтобы об этом знали все. Значит, не такой уж и пропащий.

Кондуктор даже на мгновение испытала к нему нечто вроде симпатии. Голунцова была русской женщиной, потому всегда питала слабость к сирым и убогим, часто жалея того, кого и не надо было бы вроде жалеть. И напротив, ругая тех, кому имелась нужда выплакаться.

Ко всему прочему, опять же, по личному опыту Людмила знала, что настоящие алкоголики ничего не стесняются. И наружу вывернутся ради пятидесяти грамм. А если трубы горят, то и чего плохого жди.

Кондуктор отдала билет и сдачу, после чего, как женщина опытная, предупредила.

— В автобусе спиртные напитки распивать нельзя.

— Я один не буду, – картинно прижал руку к сердцу, а точнее к тому месту, где была бутылка, пассажир. – Только если в компании прекрасной дамы.

Людмила хмыкнула и вернулась на свое место, усиленное дополнительной подушкой под задницу и переставленным мужем креслом со списанного автобуса. Самым удобным, какое он только смог найти. А после продолжила тихонько лузгать семечки, впрочем не сводя взгляда с пассажира. Тот разместился совсем рядом, через сиденье от нее. К тому же, в вечерний час воскресенья делать все равно было нечего. Вон даже пассажиров, включая этого «опасного», всего трое.

На станции сел худой пацан с длинной челкой. Людмиле он тоже не понравился. Пусть и симпатичный на лицо, застенчивый, как девка, но будто собран из одних костей. Да и штаны у него – тьфу, срам один. В облипку, мало того, что на костлявых бедрах болтаются, так еще короткие, даже щиколотки не прикрывают. А на черной, едва достающей до жопы, куртке из кожзама белой краской крылья голубиные нарисованы. И надпись длинная не по-русски. Ну какой мужик такое в здравом уме наденет? Понятное дело, из этих самых. Правильно по телевизору все говорили, развращают, прости Господи, меньшинства молодежь. Взять бы их всех да по этим карамельным жопам ремнем пройтись до кровавых полос.

Второй зашел на Доме Культуры. Конечно, тот сейчас переименовали в Дворец Культуры «Россия», однако местные называли остановку по-старинке. Так вот и этот молодой человек Людмиле Николаевне не понравился. Хотя намного меньше, чем остальные. Что незнакомец мог считать своей маленькой победой.

Одет он был небрежно, но вместе с тем в самую обыкновенную, нормальную одежду. Рубашка навыпуск, потертые джинсы, стоптанные кроссовки. Разве что лицо сильно помятое, синяки под глазами. Явно с почками проблема, Людмила об этом много могла рассказать, у нее тетка покойная такой же бедой маялась. Правда, умерла совершенно от другого. Пусть земля ей будет пухом.