Книга Аховмедская святыня, страница 73 – Дмитрий Билик

— Чего хорошего, господин? — не удержался Мих и вмешался в рассуждения титулярного советника. — Краснокаменка, почитай, одна из самых длинных улиц Моршана, почти до самого выезда тянется.

— Я не к тому. Он прошел Нижесовскую — значит, что?..

— Что?

— Не пошел к трем вокзалам, следовательно, уезжать не собирается.

Они как раз прошли видневшийся за согбенной двускатной крышей домика шпиль Мглинского вокзала. Мглинского — это значит, на Мглин который, то есть на запад. Мимо Старобеда и Трубчевска. Подле него ютился не такой помпезный, еще старой постройки, вокзал Таркийский. Тут тоже немудрено догадаться, что от названия селения Тарки — то совсем на юге, в землях покоренных горцев. Дорога туда длиннее, чем до Мглина, да и города все старые, как говаривал папенька, красивые: Владмиро-Волынский, Святой Крест Кумь, Байлан. Еще далее, ежели от двух вокзалов отойти, растопырился во все стороны, дома ближайшие притеснив, самый огроменный из всех вокзалов — Столепольский. От него, коли захочешь, так можно почти до самых восточных кочевников добраться, до Сундыри то есть. Иные к Оленску ездят, Сибирь посмотреть, пушнину побить, да много ли чего, но тянет туда людей. Кто попросту подальше от Моршана, но не то чтобы в глушь, — пожалуйте, Столеполь али Ижнегодь.

Ходили слухи, что хотят и железную дорогу на север от Моршана проложить, а через то и вокзал построить, но Мих считал, баловство все это. Да, поговаривают, что после Хеми, уже к Пудоге подъезжая, места диво какие благолепные становятся, будто человеком или прочим нетронутые. Но ради того, чтобы озерами и лесом любоваться, дорогу строить? Дурость, да и только. Хворых на всю голову в Славии испокон веков с лихвой хватало. К примеру, еще в прошлом веке один из профессоров — мудрейшая вроде бы голова — донимал Государя Императора с идеей поставить к северо-западу от Моршана, дабы выход к Виллейскому морю был, город-заставу. Подумать только — селение на болотах! Да и делать там что? Ладно бы, враг какой у Виллейского моря был, так дальше им Дрежиния владеет, а те издревле славийскими союзниками являлись.

— То есть, — вернул Меркулов Миха на грешную землю, — он остался в городе. И скорее всего, шел к себе домой.

— Все равно место для розыска довольно обширно, — Мих брезгливо переступил через кошку, что терзала дохлую крысу внушительного размеру.

— Это уже не весь Моршан, — парировал Меркулов. — А если хорошенько поразмыслить… так это и есть та Нижесовская?

Мих кивнул, с сомнением взглянув на узкую сточную канаву, на которую Витольд Львович указывал. Тяжко приходится полукровке, коли он тут живет. С одной стороны, вроде и центр почти, но близость Краснокаменки делала свое дело. Судя по всему, хватало тут всякой швали, среди коей воры и пьяницы — не самые последние люди. Жалко. Уж сколько раз орчук видел, что не место красит человека. К примеру, заехал к ним прошлой весной купчишко один, вроде наследство огромное получил. Таким быстро богатеть нельзя, дурные становятся.

На Никольскую понятно за каким лядом полез — через два квартала дома веселые, с женщинами павшими, с компаниями задорными. Ездить недалече. Да и стал своих новых друзей потихоньку в новое жилище перетаскивать после похождений, вино игристое пить, кричать, один раз даже из револьвера стреляли (уж Мих тогда испужался). А народ на Никольской, хоть и невысокого происхождения, простой, в общем люд, но себя отстаивать умел. Подступились сначала мужики — так, поговорить по-доброму, — но купчишко оказался непонятливый. И трех дней не прошло, как подкараулили его да бока намяли. Тоже без зла, не во хмелю, не сломали даже ничего. Побежал было жаловаться к околоточному, а тот из никольских же. Руками только развел. В общем, съехал этот балагурник. Слышал потом Мих, что вроде пырнули его в трактире каком-то, а может, и не он был.