Книга Руны на броне, страница 67 – Виктор Стогнев

Я положил голову у камня лицом к зрителю, отошёл на два шага и торжественно воззрился на натюрморт. Помолчали.

Григорий Васильевич вздохнул и печально проговорил:

— Скоро весна. Как потеплеет, всю красоту уберут, — он горько добавил. — Для санитарии.

Ещё немного торжественно постояли и добрый дедушка проворчал:

— Надевай уже шинель. Чай не май месяц.

Мы отошли от камня. Я надел холодную шинельку, а ректор в ожидании органов спросил, к какой я склоняюсь специализации — к общевойсковой или танковой. На третьем курсе кадеты выбирают новые специальные занятия взамен старых.

Вернее, их выбирают, но некоторых спрашивают. Так из-за меня деканы скоро подерутся. Учитывая, что начало моего третьего курса приходится на осень 1941-го года, я сказал, что выбираю свою дружину.

— Значит, танковое направление, — сказал ректор. — Возглавить свою дружину тебе не светит, а без стимула нет развития.

Я на него удивлённо взглянул и спросил:

— Ты ещё не понял, что скоро война?

Он раздражённо ответил:

— Это ты ещё не понял, что война навсегда, — и добавил нравоучительно. — И учиться нужно постоянно.

С этим я спорить не собирался. Слишком для меня сложная тема — нет опыта, нет и мнения. Мы глубокомысленно замолчали, бесстрастно глядя в лес. Чисто два индейца, старый и молодой.

Вначале мне это даже нравилось. Говорить не о чем, два солдата просто смотрят в лес и ждут…

Ну, я тоже почти солдат или скоро буду. В любом случае, мне всё-таки надоело смотреть и молчать, и я уверен, что Григорий Васильевич тоже думал, когда это кончится уже. Я повернул к нему голову и начал вопрос:

— Э…

Он обернулся ко мне, и я вдруг понял, что вопроса у меня нет. К моему счастью среди деревьев показались фигуры.

— Кто эти люди? — спросил я тут же, но всё-таки ровным тоном.

— Наверное, следствие, — важно ответствовал ректор.

Мы отвернулись к приближающимся людям и снова замолчали. Немного можно и постоять молча…

Всего подошли к нам трое мужчин около тридцати лет. Один сразу стал фотографировать меня, ректора, трупы и камень с головой. Снимал с разного удаления и ракурсов, щёлкал, как из пулемёта.

Второй насел на Григория Васильевича, а третий расспрашивал меня, кто, где стоял и куда стрелял, и скорописью чиркал в блокнотике. Вдруг фотограф горестно сказал:

— Ну вот, начинается, — и бегом рванул в лес.

С другой же стороны из-за деревьев показалась довольно большая группа людей. Они тоже бежали, а один из них крикнул:

— Фотограф удрал! За ним, парни, не дайте ему уйти!

Между тем мужчины, что расспрашивали меня и ректора, убрали блокнотики в карманы и сделали вид, что просто проходили мимо. Новые мужчины выбежали на полянку, часть скрылась в лесу, а один, кто орал, подошёл ко мне и сказал, показав корочки:

— Старший оперуполномоченный Дмитрий Быстров, — и обратился к моему собеседнику. — Ты хоть представился?

Дмитрий Быстров был резким и молодым по сравнению со своим оппонентом, и тот, глядя в сторону, проворчал:

— Я не должен представляться всем подряд. Ты же не представляешься, когда спрашиваешь дорогу.

— Угу, — согласился Дима ласково. — Я просто задерживаю на сутки всех подозрительных.

Мой собеседник вздохнул и проговорил недовольно:

— Ну, репортёр Евгений Квасцов, газета «Московский гудок». Второй мой коллега Семён Савёлов.