Книга Пожарский 1, страница 17 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— Но меня же вы не забыли? – наивно склонила голову вбок Стеша.

— Нет, конечно! Да и деду не забыл, вот сейчас сразу и припомнил. Хорошо, что мы с тобой разговаривать начали.

— Ой, здо́рово! Вы если ещё что-нибудь забудете, вы меня сразу спросите, а вам враз и напомню!

— Договорились, – я протянул Стешке руку, которую она важно пожала.

В кухню вошёл Пахом:

— А ну, Степанида, геть! – согнал он её со своего табурета. – Смотри, Митя, тут всё за последние годы. Однако можешь не перебирать, вот, пока ты в больнице-то лежал, приставы приходили. По процентам большая просрочка, согласились ждать, покуда ты не выпишешься. А бумагу-то оставили, вот, верхняя, тут всё разом прописано.

Я взял в руки лист и углубился в строчки и столбики моих многоступенчатых долгов.

— М-гм... Это что ж, если я после выписки в три дня к ним не явлюсь?..

— Не вернуть имения.

— Так сегодня третий день!

— И я-то про что!

— Так чего сидим?! – я подскочил и уставился на деда, слегка оперевшись о край стола: – Только вот что, Пахом. Не знаю уж, каким местом меня особо стукнуло, но с памятью после больницы у меня не очень. Я, понимаешь, два месяца, пока в отключке валялся, больше с прадедом Пожарским разговаривал.

— Это с Иваном Александровичем, что ли? – осторожно спросил Пахом.

— С самим Дмитрием Михайловичем, первым!

Дед присвистнул.

— А ты думаешь, откуда я про клад узнал? – я продолжал сверлить его глазами, опасаясь увидеть тень сомнения в себе. Но Пахом смотрел на меня тревожно:

— Так ты что ж, Мить, совсем ничего не помнишь?

— Отчего ж! Помню много что. О жизни Дмитрия Михайловича таких могу тебе рассказов порассказать – закачаешься. А вот о своей многое подзабыл. Хуже того. Опасаюсь, если про меня прознает кто из недругов – отберут последнее. Скажут ведь: умом скорбен стал.

— Эти мо-огут, – нахмурился дед, подтвердив мои худшие опасения. Похлопал ладонями по коленям. – Слушай, Митя. Ты про ту печаль никому не сказывай. Что подзабудешь, всё у меня спрашивай.

Экие дед с внучкой дружные!

— Лады.

— А я уж – никому, могила. Ты, Митя, в старике не сомневайся. Я ж тебя с самой колыбели нянчил! Кому и доверять, как не дядьке?

Вот всё по своим местам и встало. Дядька-воспитатель. Ближайшее доверенное лицо.

Пахом торжественно поднялся и тут вспомнил, что наш разговор спокойно слушает ещё одно лицо, куда менее надёжное. Грозно повернулся к внучке:

— Стешка! Ты по то, что слышала – ни-ни! Никому, слышишь?! Иначе и Дмитрия Михалыча под беду подведём, и сами на улице окажемся.

Стеша вытаращила глаза и испуганно закивала головой:

— Я поняла, деда!

ИМЕНИЕ И ПРОЧЕЕ

От подъезда мы пошли неторопливым шагом. Довольно быстро я выяснил, что в заклад имение успела оформить ещё матушка внучка́, страшно переживавшая за то, что образ жизни молодой вдовы не соответствует статусу княгини. И просадила на тряпки и приёмы всё до последней копейки, дура набитая. Повезло ей с её безвременной кончиной, иначе поучил бы вертихвостку вожжами по жопе, чтоб знала, как мальчишку без гроша на прожитие оставлять!

Мы свернули с Фонтанного бульвара на проезжую улицу.

— Далеко идти-то?

— Минут двадцать, а то с полчаса.

Я посмотрел, как Пахом хромает. Мда.

— Извозчика бы нанять.

— А отчего и не нанять? С деньгами-то. Один момент.