Книга КОМСОМОЛ-1, страница 61 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— Пошли! — вусмерть уставший высокий парень в изляпанном кровью и гарью халате поверх полевой формы сунул мне в руку узел из ремней, в котором я с трудом узнал самые простецкие носилки. — Самая жопа осталась.

— Поставлю тут? — спросил я целительницу, кивая в угол медицинской палатки и показывая жестянку. Ложку с ножом в сапог запихал, а это не таскать с собой же. Она только кивнула.

Семенихин уже ушагал в разлом и теперь оглянулся, дожидаясь меня. Заметил, что я догоняю, и снова пошёл вперёд. Я ничего не спрашивал. Глаза и так видели — смятые, частично разобранные переборки, временные мостки в провалах коридоров и густой, осязаемый запах крови. Навстречу то и дело торопливо проходили такие же умученные санитары с носилками. Иногда раненого вёл кто-то один. Вдалеке стучало, скрипело, слышались голоса и вскрики.

— Ты от вида ран в обморок не падаешь? — бесцветным голосом уточнил Семенихин.

— Не должен.

— Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить…

Дурить не вздумай, — максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.

И не собирался. Медведь мы или кисейная барышня, чтобы от крови в обморок падать!

Мы подошли к непонятному месту, и Семенихин почему-то остановился, прикрыв глаза. Я по дурости уж хотел спросить, не плохо ли ему, но тут сверху из разлома на три яруса выше крикнули:

— Есть кто⁈

— Есть! — резко взбодрился Семенихин и замахал руками наверх. — Лежачего давай!

Оттуда медленно поплыл на нас кусок переборки.

— Принимаем, сперва на пол кладём! — чётко сказал Семенихин. — Мягко!

— Понял.

Мы опустили подручную платформу, и я вдруг узнал лежащего на ней парня. Я не помнил его имени — только густой мощный голос и то, как душевно он играл на гармошке, когда мы из Шестаковки ехали в Братск. Парень был бледен до серости, а вместо предплечья левой руки торчали обломки костей, выше локтя перетянутые обрывком тряпки.

Он, казалось, узнал меня и силился что-то сказать, но Семенихин заторопил, отстёгивая стропы с одной стороны:

— Слышь, как тебя?

— Аркадий.

— Ага. Носилки пустые вон за тот крючок цепляй.

Я поспешил выполнить указание.

— Всё. Теперича: я — первый, ты — второй. Мягко идём. Максимально! Берись.

Я понял, что обломок переборки останется здесь, а следующего извлечённого из-под завала также положат на него поверх ременных носилок, чтобы нам тут не перекладывать.

— Взял.

— На раз-два поднимаем…

Мы тащили моего случайного попутчика по коридорам, пол шатался и скрипел под нашими ногами, а парень всё силился что-то сказать мне. Наконец над нами распахнулся провал неба, и Семенихин повернул направо, к подводам, где к нам подскочили ещё двое санитаров — столь же рослых и столь же уставших. В четыре руки они помогли нам переместить раненого с носилок на дощатый настил повозки с откинутым бортом.

— Сюда — всё, больше не войдёт. Закрывать можно, — сказал один.

Но этот случайно знакомый мне парень вдруг вцепился в мою гимнастёрку сохранившейся рукой и притянул ближе.

— Г-к… к-х-х… — на губах у него запузырилось красное, и я понял, что оторванная кисть — не худшее, что с ним случилось.

Сиреневый туман снова начал колыхаться у меня перед глазами бледными лафтаками. Я аж рукой раздражённо махнул, пытаясь прогнать его, словно надоедливую мошку́. Глупый жест, наверное — смахивать другим невидимое, но уж больно много сегодня было, видать, для моей головы впечатлений.