Книга Кровь хрустального цветка, страница 60 – Сара А. Паркер

— Орлейт, где все остальное?

Ноги сами собой сгибаются, сбивая одеяло в ком.

— Это все, что есть…

— Проклятье.

Воздух будто извивается, пытаясь вырваться из сокрушительной пасти его гнева.

Мое тело – бушующий ад, каждый прилив крови, что пробегает по венам, – очередная вспышка жидкого огня. Дергаю за одежду, хочу ее содрать, отчаянно желаю ощутить пылающей кожей прохладу.

Если я разорвусь, хлынет ли наружу пламя? Превратится ли моя башня в пепел?

Кровать прогибается, что-то холодное скользит мне под колени, еще что-то обвивается вокруг талии, крепко хватает. Меня усаживают, прижимают к ледяным равнинам тела Рордина – зимнему морю, которое окутывает меня своим ледяным покровом.

Я – лава в его объятиях. Шипения не слышно, но я чувствую его в своей крови.

Мы покачиваемся, мягко и смиренно, вопреки моему огню.

Откупоривается еще одна бутылка, и хлопок пробки едва не разрывает меня пополам.

Боль…

— Знаю. Запрокинь голову и открой рот.

Нет.

Если я так сделаю, мозг раздуется и лопнет.

Из носа вытекает теплая влага, струится по губам, капает с подбородка.

— Я не буду просить второй раз, Милайе. Давай.

Бездонный приказ тут же заставляет губы приоткрыться, и вместе с этим с них срывается слабый, жалкий звук.

Рордин делает все за меня, крепко сжав мне челюсть. На язык льется прохладная жидкость, и я, захлебываясь, глотаю.

— Еще.

Когда в рот попадает следующая капля, мой истерзанный разум проясняется настолько, что я замечаю, как зарождается холодный вихрь, усмиряющий огонь в моих венах.

Мое драгоценное облегчение. Освобождение от этой… этой болезненной опухоли, запертой под слишком тугой кожей.

Так и сижу с языком наружу, в ожидании продолжения.

— Довольно.

И близко не довольно.

Мне нужно пить до тех пор, пока вулканическая рука не перестанет сжимать мое сердце в огненном кулаке. Пока не исчезнет ощущение, что мозг втиснут в крошечное пространство, где ему не место.

Распахиваю глаза, выхватываю бутылочку, запрокидываю голову – вываливаю язык.

Ничего не выливается.

В бутылочке пусто.

Отбрасываю ее в сторону, слышу, как она разбивается вдребезги. Прижав ладони к ушам, жду, когда боль утихнет, когда я перестану чувствовать себя выдувным стеклом, которое вот-вот лопнет.

— Я пошлю за каспуном, – произносит Рордин, промокая мне подбородок, губы, нос. Прижимая ледяную ладонь к моему лбу.

Тянусь за прикосновением, будто оно – единственное, что привязывает меня к этому миру.

— На это уйдет время, возможно, несколько недель. Ты должна была сказать раньше.

— Тебя никогда нет…

Рордин издает звук, похожий на раскат грома, и укладывает меня так, что я сворачиваюсь калачиком – поза удобная, но она не приносит успокоения.

Я все еще разбита. Все еще трещу по швам.

Все еще в ловушке на краю обрыва, пытаюсь заглянуть в бесконечное море тьмы у моих ног.

Я знаю, что должна прыгнуть, но понятия не имею, что там внизу. Понятия не имею, что я увижу.

Что я потом не смогу развидеть.

— И ты принимаешь слишком много зараз. Поэтому ты полагалась на экзотрил?

Зажмуриваюсь, полагая, что для ответа достаточно и молчания.

Рордин рычит, звук отдается на моей коже ощутимым трепетом.

— С этого дня буду выдавать каспун порциями.

Открываю рот, но Рордин захлопывает мне его ладонью.

— Не спорь со мной. Проиграешь. Я, очевидно, был слишком благодушным.