Книга Ледяное сердце эриды, страница 166 – Цитианка

— Ну и кто из нас теперь чемпион по выживанию? И найди мне того мужчину, который тогда у меня лук отобрал, я ему пару слов должна. А ещё… — она щурилась, вспоминая, — его чувства были очень сытными, Селина, но мне кажется, его особенно заводило, когда я держала его за шею. Может, надо повторить? — усмехалась, будто ничего важнее в её мире и не было.

Наставник Орвин встретил меня строго.

— Ты угодила в ловушку, Селина, — голос хрипел, как всегда, когда он говорил про дисциплину. — Не отбилась, не выбралась. Если хочешь жить дальше, не допускай такого снова.

Ривен на удивление был единственным, кого я действительно хотела видеть. Он не делал вид, что всё в порядке, не спрашивал, как я держалась в темнице. Просто был рядом, просто кивал, с какой-то своей тихой поддержкой. Он был по-настоящему удивлён тем, что принц Веларрона сдержал слово и отпустил нас.

Когда мы вышли за пределы замка посреди ночи, ещё не веря до конца, что нас действительно отпустили, Ривен шёл чуть впереди и, будто мимоходом, бросил:

— Ты знала, что тот парень, друг принца… кажется, Теоден? Он приходил ко мне, когда я ещё был под надзором в охотничьем доме. Спрашивал, как можно было бы незаметно подкормить тебя имфирионом, чтобы ты не умерла от голода.

Оказалось, тот лекарь, что сделал мне укол — ввёл имфирион, взятый из Ривена. И я вдруг поняла всю простую, почти жёсткую точность этого хода. Каин приказал бросить меня в темницу и на самом деле не проговаривал меня, а спасал. Оставил лазейку. Не отправил на площадь — не дал сделать из меня очередное зрелище. Всё это время, пока все думали, что я умираю от голода, он держал за мной право на другой финал. Свой.

Я стою чуть в стороне от остальных, слушаю их голоса, вижу, как Эсса перебрасывает ремень через плечо, как Лаэр хмурит лоб, рассматривая зажившие шрамы на моей руке и щеке, как Орвин снова отворачивается к оружейной стене. Всё кажется правильным — привычные роли, устоявшиеся слова. Но внутри что-то не на месте, непонятное, как если бы кость срослась неправильно.

Почему? Почему от этой мысли — от его поступка, от этой неуклюжей заботы у меня вдруг начинают дрожать руки? Не от голода и не от страха. А от того, что он мог, по-настоящему мог сделать это со мной: казнить, стереть, вычеркнуть. Но вместо этого Каин выбрал путь, где я выжила, потому что он так решил.

Воздух застревает в горле, как будто я только сейчас учусь дышать заново и не могу сделать этот вдох легко. Я не благодарна. Я не злюсь. Я просто не понимаю, почему этот поступок болит в груди больше, чем все мои шрамы.

* * *

Обитель Луциора встречает меня гулкой пустотой. Стены кажутся ещё выше и шире, чем раньше, а сквозь большое окно льётся утренний свет, который режет тени на полу. В самом центре стоит круглый стол, за которым не раз решали, кто будет жить, кого бросят в озеро, а кому дадут место в Книге Памяти.

Я иду по залу, мои шаги звучат глухо и непривычно громко. Дверь на балкон открыта, в помещении гуляет сквозняк, он играет плащом Каина, который всё ещё на моих плечах, будто выталкивает меня из этого места, но я не тороплюсь уходить.

Эзар стоит у окна, не двигается, не смотрит в мою сторону. Он держит голову ровно, ладони крепко сцеплены за спиной. Видно, что он полностью спокоен, всё под контролем, никакого напряжения, ни одного лишнего жеста.