Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 182 – Цитианка

Голосов становится все больше, люди жмутся друг к другу. Кто-то плачет, кто-то смеется, будто сошел с ума. Дети забираются на перила, чтобы разглядеть воскресшего короля ближе. Те, кто еще недавно смотрел на эридов с почтением, теперь смотрят на меня с ужасом и благоговением, будто моя близость к Дариану — часть этого чуда.

— Ты рада, Элария? — его голос звучит тихо, почти ласково, прямо у моего уха, и я чувствую, как его губы чуть изгибаются в улыбке. — Сегодня столько внимания к тебе. Скоро все будут повторять твое имя вместе с моим. Ты войдешь в историю, как я и обещал. Разве не этого ты хотела — быть не просто тенью, а кем-то значимым?

Я медленно поворачиваюсь к нему, насколько позволяет его рука на поясе, и смотрю прямо в глаза, которые смотрят на меня с той же мягкостью, что и тогда, в тронном зале. Пальцы мои стискивают поводья так крепко, что кожа на костяшках белеет, а в груди все сжимается от этой его «заботы». Он спрашивает, рада ли я, словно я должна испытывать именно это чувство после того, как он отнял у меня все.

— Ты подлец, — произношу я, не отрываясь от его глаз. — Ты убил Адариса ради этого момента? Чтобы все смотрели на тебя как на чудо? Чтобы каждый видел в тебе воскресшего? Ради этого ты устроил весь этот ужас?

Он чуть прищуривается, как будто мои слова всего лишь легкий ветер, который он привык игнорировать.

— Не стоит так остро переживать, Элария, — отвечает он, почти дружелюбно. — История всегда пишется кровью и ложью. Я сделал то, что должен был. И теперь, хочешь ты того или нет, ты часть этого чуда вместе со мной. И если хочешь знать правду… Я действительно любил своего брата, и мне очень жаль, что мне пришлось убить его. Но его смерть не будет напрасной. Люди получат надежду.

— Ты называешь это надеждой, когда люди смотрят на тебя, словно на чудо? Когда для тебя смерть родного брата — просто часть спектакля, декорация в твоей великой пьесе? Ты убил Адариса, показал его тело как свое, заставил весь Веларрон рыдать над ним, а теперь едешь здесь, живой, и ждешь, что я назову это надеждой? Это не надежда, Дариан. Это безумие.

— Люди по своей природе всегда нуждаются в надежде, Элария, — отвечает он тихо, но в голосе та же ровная уверенность, будто он говорит о погоде, а не о крови. — Даже если ее приходится лепить из лживых догадок и сказок, даже если она построена на иллюзии — они все равно потянутся к ней, потому что без надежды жить невыносимо. Я слепил свою — из смерти и воскрешения, из чуда, которого не было, и она станет той самой легендой, которую будут рассказывать детям у костров и писать в хрониках.

— И как ты объяснишь им свое воскрешение? Причем тут я?

Люди продолжают кричать его имя, бросать цветы, кто-то плачет, кто-то смеется, и я смотрю на этот живой поток веры, и понимаю, что сегодня весь город празднует не возвращение короля, а победу самой большой лжи, какую только мог выдумать человек.

Дариан не отвечает, только крепче держит поводья, когда мы въезжаем в центр площади. Люди расступаются, стража разгоняет толпу, и вдруг становится тихо — так тихо, что слышно, как снег шуршит под копытами лошади. Впереди, прямо под мраморным обелиском, я замечаю фигуру, связанную по рукам и ногам, и в следующий миг понимаю, что это Эзар. Он стоит на коленях, опустив голову, белые волосы спутались, на лице кровь и грязь. Сердце сразу обрывается: что, если Дариан сейчас… он хочет казнить его? На глазах у всех?