Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 76 – Виктория Ким

Пальцы дрожат, холодные, неуверенные, но я набираю: «Мам, это Настя. Новый номер». Отправляю, и сердце сжимается, как будто я шагнула в пропасть, в чёрную пустоту, где нет дна. Я жду, что сейчас же начну жалеть, но вместо этого замираю, глядя на экран, дыхание застревает в горле.

Через минуту телефон звонит — незнакомый номер. Вздрагиваю, руки холодеют, пальцы цепляются за край стола, но я беру трубку, хотя всё внутри кричит бросить, убежать.

— Настенька, ты? — голос её дрожит, торопливый, высокий, и я слышу, как она всхлипывает, сдерживая слёзы, будто боится спугнуть меня.

— Да, я, — говорю в ответ, и голос звучит глухо, чуждо, как будто не мой. — Вы как? — спрашиваю я, и сама удивляюсь, что мне не всё равно, что этот вопрос вырывается из меня, несмотря на годы тишины.

— Да потихоньку… живём, дочка, — голос мамы ломается, дрожит, как тонкая нить, что вот-вот порвётся. — Отец в больнице был, запил опять, но теперь хочет лечиться. Я с ним, в новой квартире, нам её выдали после сноса старого фонда, — продолжает она, и я слышу в её словах слабую надежду, хрупкую, как первый лёд, и она цепляет меня за живое, трогает что-то глубоко внутри, что я давно похоронила.

Столько лет прошло… Я не видела их с тех пор, как уехала с Артёмом, с тех пор, как он стал стеной между мной и моим прошлым. Помню пожар — тот день, когда я вернулась в родной дом после встречи с Артёмом в кафе. Наш двухподъездный многоквартирный дом горел, дым был густой, чёрный, ел глаза, забивал горло. Я бежала через двор, кричала, звала их, но их не было — ни мамы, ни отца. Ноги подкосились, лёгкие горели, и меня увезли на скорой — отравление угарным газом, кашель, слёзы, что текли не только от дыма. В больнице я лежала, глядя в потолок, и чувствовала пустоту, едкую, ядовитую, что заполнила меня, когда думала, что их больше нет. И одиночество, что съедало меня изнутри, когда узнала, что они живы, но даже и не вспомнили обо мне.

А потом мой родной дом и вовсе снесли по программе, выдав новые квартиры. Всё, что связывало меня с ними, всегда было пропитано болью, одиночеством, страхом. Родители не были на моей свадьбе — мать Артёма настояла на «узком кругу», не хотела видеть «плебеев» в своём доме, а я молчала, проглотила это, как проглатывала всё.

— Слушай, мам, я тут спать уже ложусь, — тяну я виновато, и голос дрожит, выдаёт меня, но я держусь. — Скажи, а вы… дома будете на выходных? — слова выходят медленно, будто я пробую их на вкус.

— Конечно, дома. А что? — отвечает она, и я слышу, как её голос поднимается, удивлённый, почти испуганный.

— Я прилечу. На пару дней, — говорю я вдруг, и слова вырываются сами, без спроса, как птица из клетки.

Мама замирает, я слышу её дыхание, короткое, сбивчивое, потом она шепчет «хорошо», торопливо, будто боится, что я передумаю.

Сбрасываю вызов, телефон падает на стол, сердце колотится, громкое, быстрое, и я сжимаю руки в кулаки. Доходы позволяют — билет на субботу покупаю в ту же минуту, пальцы дрожат, но я не даю себе шанса отступить, хотя внутри всё кричит: «Зачем ты это делаешь?»

Пятничное утро в офисе начинается с привычного шума — гул голосов, стук клавиш, запах кофе из автомата в коридоре. Я сижу за столом, передо мной стопка бумаг, которые нужно разобрать перед выходными, но руки двигаются медленно, будто чужие. Новая должность дала мне стабильность, но сегодня я здесь только телом — мысли уже где-то в самолёте, в прошлом, что я сама решила вскрыть.