Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 62 – Виктория Ким

— При всём моём уважении, но это не ваше дело, — отрезаю я, и голос звучит твёрже, чем чувствую, но в нём нет яда, только усталость, что сочится, как вода из треснувшего крана, и страх, что он увидит больше, чем я хочу показать.

А про себя считаю: этих денег хватит на аренду квартиры. Ещё и на жизнь останется — на кофе, на книги, на что-то, что будет только моим. Это как глоток воздуха после долгого ныряния, но я не могу расслабиться — внутри всё ещё дрожит, как струна, что вот-вот лопнет.

Игорь на мои слова усмехается — коротко, сухо, как треск ломающейся ветки, и качает головой, будто понял, что я не раскроюсь, даже если он будет копать глубже. Он сидит за столом, в этом своём костюме без единой складки, как статуя, высеченная из гранита, но в его взгляде, обычно остром, как лезвие, мелькает что-то мягкое, почти человеческое, что сбивает меня с толку.

Он видит настоящую меня? Или просто играет?

— Мой вам совет, — проговаривает Игорь, и тон тяжелеет, — если от своей мести вы ещё не отказались, съездите куда-нибудь отдохнуть, проветрите голову. Может, какое-то более разумное решение в неё придёт.

Мои брови взлетают вверх. Мы никогда не говорили об этом — не об отпуске, конечно, а о том, что привело меня сюда, о той жгучей, тёмной искре, что до сих пор тлеет в груди. Сергеев принял это как данность, и я думала, он забыл, вычеркнул из памяти тот день, когда я стояла перед ним, полная ярости и боли. Но нет — Игорь помнит.

Два месяца прошло с моего последнего шага к мести, и я почти убедила себя, что она угасла, растворилась в рутине, но его слова — как уголь, что подбросили в костёр, и пламя вспыхивает снова, обжигая горло. Он знает. И не осуждает? Или это ловушка?

— А как же работа? — вопрошаю я, и голос мой звучит твёрже, чем внутри, где что-то дрогнуло, потеплело. Может, потому, что есть люди, что видят дальше моего имени и должности? Здесь я нашла больше, чем потеряла — дружбу с Катей, с которой мы иногда видимся, работу, что стала мне домом, и даже Аню, чей голос в трубке, лёгкий и живой, как весенний дождь, возвращает меня к жизни, когда мы созваниваемся.

Но расслабляться нельзя — Артём слишком тихо себя ведёт, два месяца без единого звука, и эта тишина — как змея, что свернулась в углу, готовая ужалить. Брак с ним — как клеймо, что жжёт кожу, и мысль о том, что эта история не закончена, подступает к горлу, как тошнота. Жажда мести ещё жива, тлеет, как угли под пеплом, и я не знаю, хочу ли я её раздуть или затушить.

— Ах да, точно, — с притворной досадой «вспоминает» Игорь, и в голосе его сквозит театральная нотка, что цепляет, как лёгкий укол, но не ранит. — Значит, не получится съездить, увы, — добавляет он, и уголок рта дёргается в усмешке — тонкой, почти незаметной, но я уже научилась её читать, как карту, что ведёт к его настоящему лицу.

Улыбка тянет мои губы, и я смеюсь — тихо, почти беззвучно, но впервые за долгое время от души. Он смешной. Требовательный, как дьявол, что выжмет из тебя последнюю каплю сил, вытянет жилы, оставив лишь оболочку, но смешной — в этом его странное обаяние, что пробивается сквозь броню холодности.

И вдруг волна благодарности накрывает меня, горячая, неожиданная, как солнечный луч в зимний день. Не за ставку, не за чек, что всё ещё дрожит в моих руках, а за то, что не выгнал меня тогда, в первый день, когда я стояла здесь, раздавленная, как стекло под каблуком, с глазами, полными слёз и гнева, готовая сломаться, рухнуть прямо на этот полированный пол. Он дал мне шанс. А я схватилась за него, как утопающий за дрейфующее бревно.