Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 48 – Ира Орлова, Виктория Ким

— А вы?

— Мать.

— А я — врач. Теперь, когда мы оба знаем, кто мы такие, давайте займёмся ребёнком, а не бессмысленным выяснением, кто кому должен представляться первым.

Я вздыхаю, чувствуя, как у меня начинают сдавать нервы, но Соня цепляется за меня сильнее, и это главное — она здесь, она сейчас в стрессе, а значит, моя задача — успокоить её, а не спорить с этим… человеком.

— Ладно, — говорю я, стараясь сохранить спокойствие, — вы хоть имя своё назовёте?

Он лениво смотрит на меня, будто решает, стоит ли ему тратить на это энергию, а потом сухо бросает:

— Смирнов Мирон Андреевич.

— Хорошо, Мирон Андреевич, — говорю я, подталкивая Соню чуть вперёд, стараясь сделать это мягко, чтобы не спугнуть её. Мои пальцы слегка дрожат, но я стараюсь не показывать этого. — Что будем делать?

— Будем смотреть, что у нас тут, — отвечает он, и его голос звучит так, будто он уже знает ответ, но ему интересно, дойду ли я до него сама.

Мужчина поднимается с кресла, проходит мимо нас, небрежно, но точно оценивая каждое движение Сони, каждую её микрореакцию, её взгляд, позу, даже то, как она стоит. Его глаза — холодные, аналитические, как будто он видит не ребёнка, а набор симптомов, которые нужно разложить по полочкам. Но в этом есть что-то… профессиональное. Неприятное, но профессиональное.

— Как со зрительным контактом? — спрашивает он, не отрывая взгляда от Сони. — Поддерживает?

— Редко. Иногда мельком, но в основном избегает, — отвечаю я, чувствуя, как в горле комок. Это всегда больно — говорить о её особенностях, как будто я предаю её, выставляя напоказ её слабости.

Он кивает, резко приседает перед Соней, но не слишком близко, держит дистанцию, смотрит не на неё, а чуть в сторону, так, будто просто говорит сам с собой. Его движения точны, выверены, как будто он знает, как не спугнуть её.

— Соня, привет, — произносит он, и его голос звучит ровно, без давления и ожидания.

Она не реагирует. Её глаза устремлены в пол, пальцы слегка дёргаются, как будто она пытается удержать равновесие в этом мире, который для неё слишком громкий, яркий и… чужой.

Мирон Андреевич не пытается приблизиться, не зовёт, не делает резких движений, просто берёт со стола игрушку-антистресс, начинает медленно нажимать на неё пальцами, издавая мягкий, почти гипнотический звук. Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Соня замирает, её пальцы чуть дёргаются, как будто она не уверена, стоит ли ей обратить внимание. Её взгляд мельком скользит по игрушке, но она не смотрит прямо. Она никогда не смотрит прямо на посторонних людей.

— Интересно, правда? — его голос ровный. Он не ждёт ответа, просто… наблюдает.

Соня смотрит в пол, но я вижу, как её внимание дрогнуло. Она заинтересовалась. Это маленькая победа, но для меня она огромна.

— Можно дать ей? — спрашивает Мирон Алексеевич меня, не поднимая глаз.

Я едва не смеюсь от абсурда вопроса.

— Она же здесь. Думаю, можно.

Он передаёт ей игрушку, медленно, не навязываясь, кладёт на расстоянии вытянутой руки. Его движения точны, как будто он знает, что любая ошибка может разрушить этот хрупкий момент.

Соня не берёт сразу, но пальцы чуть шевелятся. Она смотрит на игрушку, как будто пытается решить, стоит ли ей доверять.

Я жду. Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно в тишине кабинета.