Книга Опасный мужчина, страница 74 – Елена Валерьева

Он улыбнулся.

— А если ты снова будешь всё тащить одна, не говоря, что тебе плохо, я тебе устрою зеркальный ад.

Я прищурилась.

— Договорились.

— Договорились.

Он поцеловал меня — долго, медленно, так, будто это уже был не просто поцелуй, а печать на словах.

И в тот момент я отчётливо поняла: бояться можно сколько угодно. Сомневаться — тоже. Но есть выборы, которые совершаются не вопреки страху, а вместе с ним. Просто потому, что любовь в итоге оказывается больше.

--

Роман.

Говорят, мужчина понимает, что всё по-настоящему, не в тот момент, когда впервые хочет женщину, и даже не в тот, когда впервые остаётся у неё до утра. А в тот момент, когда начинает замечать в своей жизни места, которые уже заняты ею, даже если она сейчас не рядом.

Я это понял однажды утром, через несколько месяцев после нашей помолвки.

На кухне стояли две кружки — та самая светлая и моя тёмно-синяя. На спинке стула висел её кардиган. В ванной рядом с моей щёткой стояла её. На холодильнике магнитом была прикреплена записка её почерком: «Не забудь купить лайм. И да, я всё ещё злюсь, что ты выбросил мои старые контейнеры.»

Она злилась уже не по-настоящему. Так, для порядка.

Я стоял с кофе и смотрел на эту записку как идиот.

Потому что счастье, как выяснилось, не похоже на фейерверк. Фейерверк — это начало. Взрыв. Поцелуй у машины. Ночь в доме под номером тринадцать. Кольцо в коробке. Слова, от которых дрожат руки.

А счастье — это когда женщина, которую ты любишь, разбрасывает свои вещи в твоей квартире с таким естественным правом, будто всегда здесь жила. И ты не бесишься. Ты смотришь на её кардиган, на кружку, на записку про лайм — и понимаешь, что всё стоит именно так, как должно.

— Ты чего завис? — спросила Лада, входя на кухню босиком, сонная, растрёпанная, в моей футболке.

Я посмотрел на неё и, кажется, снова словил тот самый удар под дых, который когда-то настиг меня в агентстве.

Ничего не менялось.

Она всё ещё умела входить в комнату и превращать её в место, где мне хочется быть до конца жизни.

— Смотрю, — сказал я.

— На что?

— На свою жизнь.

Она подошла ближе, обняла меня за поясницу и уткнулась носом в плечо.

— И как?

Я поцеловал её в макушку.

— Намного лучше, чем я планировал.

Она тихо рассмеялась.

— А я тебе говорила, что правильные маршруты — скучные.

— А ты оказалась самым лучшим отклонением от маршрута.

— Это почти признание в любви.

— Почему почти?

Она подняла голову.

— Потому что настоящее признание ты давно уже должен повторять мне регулярно. В профилактических целях.

Я поставил кружку на стол и притянул её ближе.

— Я люблю тебя, Лада.

— Вот. Уже лучше.

— И буду любить, даже когда ты снова притащишь домой десятый плед «для настроения».

— Он будет одиннадцатый.

— Тем более.

— И когда я не соглашусь с тобой?

— Это вообще неизбежно.

— И когда мы будем уставшими, злыми, ссорящимися из-за ерунды?

— Особенно тогда.

— И когда я испугаюсь чего-то снова?

Я коснулся пальцами её щеки.

— Тогда я просто буду рядом, пока ты не вспомнишь, что мы в этом вдвоём.

Она смотрела на меня своими невозможными глазами, из-за которых я когда-то и потерял привычную систему координат.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда и я тебя люблю. Даже когда ты невыносимый.

— То есть всегда?

— Почти всегда.

Я рассмеялся и поцеловал её.

За окном шёл дождь. На плите грелся чайник. На холодильнике висела её записка про лайм. И в этот самый обычный, прекрасный, наш утренний момент я понял: никакая большая история не держится только на страсти. Она держится на том, что двое выбирают друг друга снова и снова — в радости, в страхе, в быту, в хаосе, в недосказанностях, в честности, в любви.

И я бы снова выбрал её.

С первого взгляда.

С первой ошибки.

С первого неправильного маршрута.

Потому что именно он и привёл меня домой.